Федор Волков
Шрифт:
— Благодарю вас, мой друг. Кажется, и мы готовы. Не так ли, Helene?
— Минуточку терпения, государыня. Голштинцы, в награду за свою бдительность, должны получить еще более занятное зрелище. Разрешите избавить ваше величество от вашего вечернего платья и облачить вот в этот пеньюар. Федор Григорьевич, проявите немного скромности и отвернитесь на время в сторону. Подобные зрелища разрешаются только через оконную штору.
Императрица, смеясь, поднялась с кресла, и Олсуфьева с картинными жестами начала расстегивать ей крючки. Неторопливо, все время поглядывая
Екатерина сделала несколько зябких движений плечами и спиной.
— Отлично, ваше величество, получилось очень эффективно.
— Но мне действительно холодно, Helene. Вы меня, почитай, совсем раздели…
— Я же и одену, государыня. Соблаговолите набросить этот спальный капот. Вот так. Я тушу свечи, за исключением одной. Представление кончилось. Занавес!
— Вы очаровательная актриса, Helene, — рассмеялась Екатерина, выходя из спальни в туалетную.
Она просмотрела манифест.
— Здесь не особенно много сказано, — заметила она.
— Теплов находит, что на первый раз достаточно, — улыбнулась Елена Павловна.
— Ох уж этот Теплов! Очаровательный старый бездельник! В сущности, таких людей следовало бы остерегаться: они способны писать подобные манифесты хоть каждый день и для кого угодно. Но… в редких случаях они могут быть и полезны.
Екатерина внесла несколько поправок, усилила некоторые выражения, каждый раз советуясь с Волковым и Олсуфьевой.
— Сим произведением надлежало бы воспользоваться только лишь как основой, государыня, — заметил Волков. — Все существенное должно вылиться из вашего сердца в надлежащую минуту.
— Да, — вздохнула Екатерина, — только если в надлежащую минуту мое бедное сердце не убежит в пятки.
Волков стал переписывать начисто исправленный манифест. Елена Павловна рылась в туалетных шкафах императрицы. Екатерина нервно шагала из угла в угол по полутемной комнате.
— Который час?
— Скоро три, государыня.
— Когда они обещались быть?
— Уже время подошло. В галерее дежурят Шкурин и Савишна. Григорий Григорьевич Волков проведет гостей по отмели. Вашему величеству необходимо быть готовой каждую минуту. Вам следует надеть темный и скромный туалет, чтобы не бросалось в глаза. Вообще вы должны походить больше на меня, чем на самих себя, — так безопаснее. Федор Григорьевич, вы, кажется, покончили с манифестом? Будьте любезны, побудьте со Шкуриным в галерее, а сюда пошлите Савишну, — нам пора одеваться.
Федор вышел в темный коридор. Екатерина привлекла к себе Елену Павловну и благодарно поцеловала ее в губы.
— Боже мой! Дорогая, вы вся горите, у вас лихорадка!
— Не обращайте на меня внимания, государыня. Меня действительно слегка знобит. Это, вероятно, оттого, что я промочила ноги и не успела переменить чулки.
— Но это же безумие! Разве можно так не беречь себя? Сейчас же извольте переменить чулки и туфли! Вы совсем расхвораетесь. Одевайте первое, что вам подвернется под руку.
Федор вышел в низкую, темную галерею, примыкавшую к главному павильону. Светало. За окнами
— Что там, Басил…
— Тсс…
Шкурин прикрыл дверь.
— Не разберу, наши или немцы?.. Как бы купается кто…
Волков потрогал Перекусихину за плечо.
— Савишна, зовет государыня…
Он в свою очередь приоткрыл дверь в парк. Было совершенно тихо, но где-то в тумане слышались легкие, еле уловимые всплески.
— Прибой, или… — начал Федор.
— Это могут быть и лодки из Рамбова, — сказал Шкурин. — Вы постойте тут, Федор Григорьевич, а я пройду немного вперед.
Федор стоял, напряженно всматриваясь в белую пелену.
Минуты через две в тумане неясно обрисовались два силуэта. Федор сделал несколько шагов вперед. Шкурин шел к павильону, указывая кому-то дорогу.
— Алексей Григорьевич? Сюда. Вы одни? А Григорий Григорьевич? — шопотом спросил Волков.
— Который? Брат? Он отстал. Там что-то случилось с каретой, в которой он ехал. Я верхом. Хорошо, что ваша карета оказалась на месте, а то чорт знает что вышло бы! Ваш Григорий Григорьевич дожидается у изгороди.
Алексей Орлов был в высоких ботфортах, с которых сбегала вода.
Они вошли в галерею.
— Отличная погода, превосходный туман, — промолвил Орлов. — Лучше и придумать нельзя. Только я чуть-чуть не вымок весь! Оступился и попал в глубокую яму. Все благополучно?
— Пока что, да.
— Не следует медлить. Солнце взойдет — не будет такой благодати.
Шкурин и Волков, заперев дверь, повели Орлова к императрице. Екатерина, совсем одетая, в темном платье, прикрытая светлым пледом, полулежала на кушетке. Елена Павловна сидела в кресле рядом, закутанная чем-то меховым.
— Пора вставать, государыня. Все готово, — сказал с порога Орлов, всматриваясь в темноту.
Екатерина приподнялась и сбросила плед.
— Неужели вы думаете, что я сплю? В такие ночи не спят, мой друг.
— Тогда с богом! Момент самый благоприятный.
— Все это так. Но вы посмотрите на эту крошку: она вся горит. Невозможно оставить ее здесь.
Олсуфьева вскочила с кресла.
— Нет, нет, нет! Я совсем здорова и останусь здесь, как приказано, государыня.
— Елене Павловне необходимо остаться хотя бы на два часа, пока мы окажемся среди своих, — сказал Орлов.
— Вы действительно так плохо себя чувствуете, Елена Павловна? — спросил Волков.
— Пустяки, немного знобит. Если уж мне действительно будет по-настоящему нездоровиться, Савишна уложит меня в постель и напоит чем-нибудь горячим или проводит на ферму. Государыня, не теряйте времени по-пустому.
— Ну, дорогая, храни вас бог, — сказала целуя ее, Екатерина.
Все направились к выходу.
— Мне придется идти по воде? — спросила на ходу Екатерина.
— Помилуйте, матушка! Да мы вас с Федором Григорьевичем на руках снесем до самого Петербурга, — засмеялся Орлов.