Фаворитки
Шрифт:
Нет, ибо сэр Гунчтон, уже обладавший Чианг-Гоа, вновь возжелал ее…
Произведя эффект, богиня, как простая смертная, уступая усталости, скорее скользнула, чем села на подушки, подобные тем, которые занимали ее посетители.
Настало время европейцам нарушить молчание, которое, как бы ни было красноречиво, продолжаясь, могло сделать холодным первое свидание.
Как сопровождающий обоих французов, сэр Гунчтон имел еще то преимущество, что был старым знакомым хозяйки, хотя такое преимущество могло стать нелепостью, ибо Чианг-Гоа
Но в любом случае именно ему следовало начать разговор, и он начал.
— Прелестная Чианг-Гоа, — сказал он, — позвольте прежде всего от имени всех нас поблагодарить, что вы удостоили открыть для нас вашу дверь.
— Скорее я должна гордиться, сэр Гунчтон, — возразила Чианг-Гоа, — тем, что вы и ваши друзья посетили бедную затворницу.
При последних словах, произнесенных довольно чисто по-английски, Данглад, несмотря на торжественность положения, не мог удержаться от улыбки, которая была замечена Бриллиантом, потому что тут же последовал вопрос:
— Разве я смешна?
Этот прямой вызов нисколько не удивил Данглада.
— Вовсе нет, — возразил он, — смешного в вас нет, но преувеличенная скромность, по-моему, есть. После того что я слышал, вы уж никак не затворница, а по тому, что я вижу, да будет позволено мне сказать, что жаловаться на бедность было бы с вашей стороны неблагодарностью…
Чианг-Гоа не спускала взгляда с Данглада, пока он говорил.
— Вы француз? — спросила она после того, как он замолчал.
— Вы угадали. — И, коснувшись рукой плеча д’Ассеньяка, Данглад продолжал: — Мой друг также француз, мы истинные французы — мы парижане.
— Парижане? — сказала китаянка, не подчиняясь желанию Данглада обратить ее внимание на своего приятеля, но, напротив, продолжая смотреть на него и адресуясь снова к нему. — Париж, говорят, великолепный город, в нем много прелестных женщин?
— Да, много.
— Почему же вы оставили его?
— Потому что наслаждения, доставляемые самыми близкими отношениями с прелестными женщинами, не достаточны, по-моему, для полного счастья в этом мире.
— Вы не любите женщин?
— Отчего же?.. Но я также люблю все великое, прекрасное и доброе…
— А! Это вас зовут Дангладом? Вы живописец?
— Да.
— У нас в Иеддо тоже есть живописцы. Встречались вы с кем-нибудь из них?
— Не имел еще этой чести.
— Могу ли я видеть ваши работы, ваши картины?.. И если я предложу вам хорошую цену…
— Я крайне сожалею, но во время путешествия я не пишу картин… Я делаю этюды… а этюды не продаю.
— А!
— Ты груб с Бутоном розы, — сказал вполголоса д’Ассеньяк по-французски своему другу.
— Это почему? — возразил последний тем же тоном. — Не думаешь ли ты, что я соглашусь украсить ее будуар одной из моих картин?! — И, обращаясь к Гунчтону, сказал громко по-английски: — Не пора ли, господа, уходить? А то покажемся
— О! Прежде чем уйти, господа, выпейте со мной чашку чаю, — проговорила Чианг-Гоа, и предложение тотчас же было принято сэром Гунчтоном и д’Ассеньяком.
По знаку госпожи приблизились две молоденькие девушки, неся на красных лаковых подносах чашки чаю, сахарницы и пирожные.
— Быть может, вы предпочитаете мадеру или шампанское? — спросила Чианг-Гоа.
— Вы необыкновенно любезны! — воскликнул сэр Гунчтон. — Но я и мои друзья только что пообедали у Наган Чинанона.
— Кто это?
«У нее такая же память на местных, смотрю, как и на иностранцев», — подумал Данглад.
— Нагаи Чинаноно, — отвечал сэр Гунчтон, — один из самых богатых купцов квартала Аксакоста…
— Ах, да! Я припоминаю… Он, вероятно, был у меня?
— Это «вероятно» — прелесть! В Иеддо и в Париже, — заметил художник, — они друг друга стоят.
— Да помолчи же! — обронил д’Ассеньяк, подходя к своему другу, который, возвратив пустую чашку служанке, осматривал аквариум. — Вдруг она тебя услышит!..
— Ты хочешь сказать, вдруг поймет? Но так как она знает по-французски лишь несколько слов, то…
— Но что ты о ней скажешь?.. Не станешь же отрицать, что она изумительна!..
— Если тебе нравится — изумительна.
— Обворожительна?
— Если тебя это забавляет — ты прав.
— А тебя не занимает?.. Лгун! Да я держу пари, что ты уже выбираешь самый прекрасный цветок, чтобы предложить ей как залог твоего желания.
— Ты думаешь? Ну, если необходимо только мое желание, чтобы обокрасть этот цветник, то Бриллиант Иеддо может спать спокойно.
— Как? Тебе жаль каких-то пятисот франков, и ты отказываешься от наслаждения, которое…
— Мой милый Людовик, я не мешаю тебе поглотить это наслаждение, если тебе его дадут, что, впрочем, более чем вероятно… Но ты хорошо знаешь меня, чтобы убедиться, с каким трудом я возвращаюсь к своим прежним чувствам… Да, эта женщина хороша! Чрезвычайно хороша! Но она внушает мне восхищение, а не желание… Не плата за ее поцелуи, а сами эти поцелуи мне отвратительны. Я не хочу их.
Пока два друга беседовали таким образом, сэр Гунчтон, стоя подле эстрады, тихонько перебросился несколькими словами с Чианг-Гоа. Куртизанка как-то по-особенному махнула веером.
Это был знак трем служанкам об окончании приема, и вскоре они подали иностранцам их шляпы, которые были взяты у них при входе в зал.
После этого они встали справа от двери в цветник. В этот момент Гунчтон сорвал камелию. Д’Ассеньяк — более скромный — фиалку. Данглад достал из кармана три пиастра.
Сэр Гунчтон вежливо предложил кому-то одному из друзей первым подняться на эстраду и положить символический цветок на колени Бриллианту Иеддо.
Д’Ассеньяк исполнил это не без смущения. Можно смело сказать, что граф был очень смущен, приближаясь к Чианг-Гоа.