Фаворит
Шрифт:
И уж совсем заклевали несчастного смотрителя станции, когда узнали, что для Прошки закладывается сразу четыре лошади.
— Да что он за барин такой? — наскакивали дворяне.
И пьяный муж Анюточки тоже лез со своими бумагами:
— Глядите! У меня самим губернатором подписано.
— Верно! — галдели вокруг. — А у флотского кем подписано?
Прошка взял свою подорожную и показал ее.
— Да я не чета всем вам, — заявил он гордо. — И спешу не по трусости вашей дворянской, от Пугачева удирая… Можете читать: подписано командующим Второй армией, князем Долгоруким-Крымским,
Все расступились перед ним, как перед апостолом новой веры.
Прошка подарил рубль станционному смотрителю:
— Спасибо тебе, отец мой. Будь здоров!
Еще разок перехватил он печальный взгляд красивых глаз женщины, прощавшейся с ним на веки вечные, и, запахнув белый плащ, круто шагнул в раскрытые двери. Четверка гривастых лошадей, обзванивая поляны бубенцами, уносила в будущее молодого человека, высочайшего государственного назначения. Разве же это пыль? Это сама жизнь неслась навстречу, горькая и блаженная… Ах, как заливисто звенели тревожные бубенцы!
Россия, непокорная и замученная, великая и униженная, качалась по сторонам дороги — деревнями и городами, выпасами и кладбищами, храмами и виселицами, березами и грачами…
Петербург встретил его молчанием — почти похоронным.
Вот и Зимний дворец, роскошные апартаменты фаворита.
Прошка предстал! Потемкин нежился на широкой оттоманке, застланной пунцовым шелком, халат на нем свободно распахнулся, обнажая волосатое тело. Крохотный котенок играл пальцем босой ноги фаворита, а чтобы играть ему было интереснее, Потемкин пальцем чуть пошевеливал.
— Здравствуй, — сказал он. — Ты мне нужен…
Мертвый глаз его источал слезу. Потемкин величавым жестом запустил длань в вазу, на ощупь — цепкими, быстро бегающими пальцами — выбрал для себя репку покрепче. Потом сказал:
— Садись, братец. А ужинать прошу у меня…
Покои любимца Екатерины заполнял громкий хруст репы, которому с подобострастием внимали придворные, толпившиеся вокруг его оттоманки. Прослышав, что безвестный моряк приглашен к столу Потемкина, они отвесили ему церемонные поклоны.
— Пошли все вон, — тихо, но властно повелел Потемкин.
Царедворцы, продолжая кланяться, удалились.
— Скажи, почему нет у нас стопушечных кораблей?
— Не хватает продольной прочности. Оттого и стараются делать корабли в несколько этажей-деков — ввысь бортами.
— А разве у англичан нет стопушечных? — спросил Потемкин.
— Плохие. Как смастерят подлиннее, крак! — и пополам на волне. Вот испанцы, те секретом продольной прочности овладели. Я и сам бумаги немало исчертил — думал! Наверное, обшивку бортов надо стелить не вдоль, а вкось — по диагонали. Петр Великий тоже мечтал о стопушечных. Ничего у него не получилось. Сколько дубовых рощ сгубили — все на дрова пошли.
— Ты мне нужен, — повторил Потемкин.
Подхватив котенка, он направился в туалетную, где придворные кауферы ждали его с горячими щипцами для завивки волос, а гардеробмейстеры уже раскрывали шкафы с одеждами.
— Иди сюда! — позвал фаворит Прошку в туалетную. — Поговорим, брат. Ныне корабельное
Первый биограф Потемкина А. Н. Самойлов об этом времени сообщает: «В предыдущих главах объяснено было, как Григорий Александрович, еще достигая возмужалости, строил мысленно чертежи о возвышении своем через заслуги Отечеству и для того, чтоб некогда быть способным к делам государственным, прилагал великое прилежание… Судьба и счастие благоприятствовали его предначертаниям!»
Август 1976 — ноябрь 1979 года Остров Булли
Книга вторая
Г. Державин
Россия велика сама по себе, я что ни делаю, подобно капле, падающей в море…
Екатерина Потемкину (1787 г.)
ПАМЯТНИК (Пролог, могущий стать эпилогом)
Со смерти Потемкина миновало уже 38 лет… В морозную зиму 1829 года бедный казанский чиновник Текутьев санным путем пробирался в Яссы, чтобы из тамошнего госпиталя вывезти домой сына, обезноженного турецким ядром под стенами Силистрии. Время опять было военное, для России привычное. Давно остались позади теплые дома Полтавы, погасли огни уютного Елизаветграда, за Балтой открылись раздольные сгепи с редкими хуторами. Мело, мело… пуржило и вихрило! А за Дубоссарами кони шли, сторожа уши, опасливые. Казалось, ямщик сбился с пути, но в отдалении вдруг замерцал одинокий желтый огонь окошка.
— Уж не худые ль там люди? — обеспокоился Текутьев.
— Не, барин. Тут солдат живет…
Кони всхрапнули возле лачуги, утонувшей в снегу. Внутри убогого жилья сидел дряхлый солдат в обветшалом мундире с медалями «времен Очакова и покоренья Крыма».
— Верст сорок, почитай, станется.
— А чего ради, отец, живешь ты здесь?
— Я не живу, — отвечал солдат. — Охраняю.
— Что в экой глуши охранять можно?
— Место.
— Место? — удивился Тскутьев. — Какое ж тут место?
— Названия у него нет. Здесь вот, сударь мой, упал на землю и умер князь Потемкин, царствие ему небесное…
Только сейчас Текутьев заметил в углу, подле божницы с лампадкой, гравюру в рамочке. В картуше ее была надпись: «Изображение кончины светлейшего князя Потемкина-Таврического, равно как и местности, срисованной с натуры, и особ, бывших при сем горестном событии». Гравировал Скородумов с картины итальянского живописца Франческо Казановы. Текутьев прочитал и стихи, оттиснутые под гравюрою: