Фаворит короля
Шрифт:
Он расхохотался – уж он-то знает, как с ней справиться. А она продолжала:
– Возможно, позже, когда вы узнаете меня еще лучше, вы придете к выводу, к которому уже пришла я: такой брак, как наш, не может считаться браком, пока в более зрелом возрасте мы по обоюдному согласию не сочтем его таковым.
На его лице появилось обескураженное выражение.
– Значит, я должен чего-то ждать?
– О, недолго, милорд, потому что вопрос может быть разрешен между нами уже сегодня.
– Вопрос? Какой вопрос?
Она задумалась. Она подбирала точные слова.
– Согласны ли вы,
– Ну, если вы так хотите… – примирительно произнес он. – Но разве здесь, сейчас, мы не можем подтвердить наш брак?
– Такое подтверждение должно быть обоюдным. Я спрашиваю вас, милорд, сейчас, когда вы увидели меня взрослой, согласны ли вы с тем, что было совершено нами в том возрасте, когда мы оба еще не были способны принимать разумные решения?
– Клянусь, я уже ответил вам, но если вы хотите снова слышать мое «да», я снова скажу «да».
– И это все? А обо мне вы подумали? Вы задали мне такой же вопрос, какой задала вам я?
Нетерпение его росло, он побагровел.
– Чума меня побери, если я понимаю, о чем вы тут говорите!
– Что ж, тогда, милорд, я сама задам себе этот вопрос и сама на него отвечу. – Она на мгновение умолкла. Затем, побледнев, дрожа всем телом, но не отводя от него взгляда, она произнесла: – Каким бы ни был ваш ответ, я не могу ответить «да» и подтвердить ныне, когда нахожусь в сознательном возрасте, тот акт, который был мною совершен в возрасте, далеком от истинного понимания жизни.
Он смотрел на нее во все глаза, а затем пробормотал:
– Боже мой, ну и разговоры, мадам! Так-то вы меня встречаете. – Он снова встал. – Подтверждаете вы наш союз или нет, но вы выполните свои обязательства. Помните: вы – моя жена…
– Я уже сказала, сэр, что я не жена вам. То, что было совершено семь лет назад, то ужасное зло, содеянное с парой невинных, несмышленых детей, не может скрыть нас от ока Божьего.
– Пусть так! Пусть так! Но зато надежно прикрывает от людских взоров. Что же касается всего остального, то это меня не волнует.
И он расхохотался над собственным богохульством, приглашая посмеяться и ее. Но лицо ее оставалось спокойным, лишь в глазах появилась тень страха. Она так надеялась на рыцарство, на доброе сердце этого человека! Она полагала, что все будет просто: как только она объяснит ситуацию, этот человек, этот ее муж склонится перед ее желанием. Она и предположить не могла, что граф Эссекс окажется упрямым мужланом.
– Успокойтесь, дитя, успокойтесь, – мягким голосом увещевал он. – Что сделано – того не воротишь, и…
– Нет, можно исправить, можно!
Луч надежды мелькнул в бездне отчаяния – оказывается, он просто не понимает! Он думает, что ничего нельзя переделать! Теперь-то она объяснит ему, что все поправимо, и он согласится – ни один мужчина, если только он не безумец, не может принудить женщину стать его женой против желания!
– Брачные обязательства, которые остаются невыполненными,
Но выражение его лица разрушило последние ее надежды – он стоял, упрямо сдвинув брови, весь – воплощенная строптивость, и взгляд его был почти злобным.
А он-то думал, что эта чудесная женщина принадлежит ему безраздельно! В те несколько часов, что прошли с момента его приезда в Одли-Энд, он считал себя счастливейшим из мужчин, господином жены настолько прелестной, что все непременно станут ему завидовать. И вот пожалуйста! Она требует, чтобы он отказался от нее – не более, не менее. Заглушил желание, которое разгорелось в нем с первого же взгляда. Он и не собирался думать о резонности ее просьбы и уж точно не собирался вдаваться в размышления о чувствах, которые он мог у нее вызывать. Она не имеет права на чувства, противные клятве, сделавшей их единым существом. Она – его жена, и если ей это не нравится, то понравится потом, а если не понравится потом – тем хуже для нее. Потому что он-то не собирается отказываться от своих супружеских прав!
Он был оскорблен, он был зол, он горел чуть ли не жаждой мщения. Его гордость была уязвлена, тщеславие унижено. Однако еще остававшаяся в нем толика разума побуждала его, ради себя самого, хранить спокойствие.
К объятиям такую женщину не принудишь – он не отличался остротой ума, но все же способен был понять эту простую истину любви. Таких женщин завоевывают, а она стоит битвы. Так что он постарался подавить в себе злобу и нетерпение. Он повернулся, вышел из круга света, который образовывали свечи в большом канделябре, и направился в дальний конец комнаты, где на полках поблескивали золочеными переплетами книги. Потом вернулся, стал против нее у камина и, прикрыв глаза рукой, старался успокоиться.
Так, в молчании, они и стояли друг против друга. В камине упало и взорвалось тысячью искр большое полено, в комнате сразу стало светлее. Свет и тепло, казалось, пробудили его. Он произнес:
– Давайте пока ничего не решать. Может быть, то, что произошло, действительно несправедливо, но по отношению к нам обоим: вы ведь меня тоже еще не знаете. И если вы подождете…
– Предупреждаю вас, что ждать не имеет смысла. Женщины знают свое сердце, милорд. И я знаю свое. Оно не переменится.
Он взял ее за руку.
– Пожалуйста, ничего не говорите сейчас, Фрэнсис, – молил он. – Я могу быть терпеливым, я умею ждать. Не говорите больше ничего!
Она устало провела рукой по лбу – он и не догадывался, каким суровым было для нее это испытание. Таким суровым, что просьба об отсрочке показалась ей даже благом. Так что она стерпела его поцелуй в руку и кликнула лакея: пусть проводит графа в его покои.
Он удалился, бедный глупец, чтобы одинокое ложе утешило его разочарование.