Фаворит короля
Шрифт:
Его светлость радостно согласился со сказанным, чем вызвал легкое оживление у присутствующих, и вновь заявил о своем намерении сразу же перебраться с супругой в Чартли – как же славно заживут они там, в сельской простоте, а он займется своим поместьем.
– Ибо поместья, как и жены, – изрек он, – требуют постоянного внимания.
А поскольку присутствовавшие уже откровенно над этой сентенцией посмеялись, он счел себя очень остроумным.
Развинченной походкой к ним приближался король. Его величество опирался на руку мужчины, красивее которого лорд Эссекс еще не встречал: он был высок, великолепно сложен и великолепно одет в зеленовато-желтый бархат. Камзол перехватывал тонкую
Рядом с этим великолепным джентльменом король казался слабым, нелепым, а наряд его – почти что убогим.
Лорд Саффолк представил своего зятя, чье появление заметно короля удивило.
– Ну, ну, – пробурчал он и со значением глянул на фаворита: до него уже доходили кое-какие слухи.
Затем король все же соблаговолил обратить внимание на толстого молодого графа и приветствовал его в отеческом духе, который ему удавался лучше всего. А в это время лорд Рочестер с высоты своего немалого роста холодно, зло и удивленно разглядывал мужа женщины, которую так любил. Неужели этот урод, этот корявый неотесанный мужлан и есть супруг, которому отдана бесценная Фрэнсис? Невероятно! И ужасно. А вдруг этот увалень наберется наглости предъявить права на ту, что по праву считается истинной драгоценностью английского двора?
Тем временем лорд Эссекс отвечал на расспросы короля о французском дворе и о том, каково живется этому двору под регентством королевы-матери. Рассказ привлек окружающих в столь же малой степени, как и вид рассказчика. В нем было какое-то нелепое, смехотворное самодовольство – смехотворное потому, что самоуверенностью манер граф как бы пытался прикрыть неинтересность самого повествования. Он всем своим видом демонстрировал: да, я – путешественник, много повидавший, культурный, светский человек, но эти попытки приводили к результатам обратным – придворные заметили его неотесанность.
Король утратил к нему всякий интерес и, повернувшись к Рочестеру, прошептал:
– Пустой болван!
Овербери наблюдал эту сцену из задних рядов. Он считал себя неплохим знатоком человеческой натуры – что ж, если ощущения его не подводят, такой упрямый, злобный тип ни за что не поступится своими правами. Ничто не сможет убедить его подать совместную с графиней петицию об объявлении их брака недействительным, и тогда всяким планам Рочестера придет конец.
Внезапно возле сэра Томаса очутился великолепный Пемброк – высокоученый, даровитый брат Филиппа Герберта. Пемброк был главой сильной партии, противостоящей планам женитьбы принца на испанке. Он наблюдал за сэром Томасом столь же пристально, как тот – за лордом Эссексом, и теперь заговорил с Овербери, что было достаточно удивительно: лорд Пемброк не делал секрета из враждебного отношения к Рочестеру и всему его окружению.
– Вашему патрону придется теперь действовать с оглядкой. – На красивом, надменном лице милорда появился намек на насмешку. Сэр Томас улыбнулся:
– Мне кажется, вашей светлости тоже придется стать осмотрительнее.
– Мне? – И граф оглядел Овербери с головы до пят.
– Если кто-либо совершает выпад, основываясь на придворных сплетнях, его самого вряд ли можно считать осторожным, – пояснил сэр Томас.
– Вы позволяете себе странные намеки! – вспыхнул его светлость, ибо удар пришелся по больному месту: его светлость считал себя арбитром хороших манер и не раз объявлял, что считает сплетни чрезвычайно вульгарным занятием. А сэр Томас только что намекнул на его собственный интерес к досужим разговорам.
Улыбка сэра Томаса стала просто лучезарной – он был большим
– «Si Libuerit risponder dicam quod mihi in buccam venerit», что означает: «Уж если я выбираю слова, то выбираю и последствия за свои слова». Выбирая слова, каждый должен предусмотреть, как бы они не вернулись к нему рикошетом. Вы, милорд, человек мудрый и наверняка все предусмотрели.
Это уже был двойной укол: продемонстрировав свою ученость перед человеком, который считал себя верхом учености (Пемброк презирал Рочестера отчасти и за невежество), Овербери тем самым лишил Пемброка роскоши презирать за невежество секретаря Рочестера. Это раз. И два:
Овербери доказал, что его собственная образованность покоится на более солидном фундаменте.
Ответ Пемброка был уже откровенно ядовитым:
– Надеюсь, сэр, вы и во всех остальных случаях придерживаетесь тех же принципов открытости и откровенности. Однако я не ожидал, что откровенность – один из ваших рабочих инструментов. И, чтобы не дать ему заржаветь, может быть, вы удовлетворите мое любопытство? Лорд Нортгемптон – видите, вон тот, – он что, объединился с вашим хозяином?
– Ах! Боюсь, не смогу ответить на ваш вопрос. Ну кто я такой, чтобы знать планы лорда Нортгемптона? Я – всего лишь жалкая мошка, притаившаяся в складочке листика, если воспользоваться живописным сравнением Марциала [44] !
44
Марциал Марк Валерий (ок.40-ок.102) – древнеримский поэт, признанный мастер эпиграммы
Благородный джентльмен презрительно улыбнулся:
– Что ж, тогда мне придется довольствоваться догадками.
– Какого же рода, милорд?..
И тут из его светлости выплеснулась вся кипевшая в нем злоба:
– Я давно догадывался, что лорда Нортгемптона иногда подводит дальновидность, но чтобы она подвела его до такой степени! Он пожелал опереться на гнилую подпорку!
– Ах, как славно сказано! – прокомментировал бойкий на язык сэр Томас. – Почти как у Марциала. Но Марциал, при всей своей образности, был очень точным: подпорка-то отнюдь не гнилая. Если мы посмотрим, кто на нее опирается… – и он кивнул в сторону короля, который, опираясь на Рочестера, покидал зал для аудиенций. – Тот, на кого так уверенно опирается сам король, вполне может служить опорой для человека гораздо менее весомого.
Пемброк прекрасно знал, что позиции Роберта Карра были сейчас крепки, как никогда, и все – благодаря Овербери. Это он вознес Роберта Карра к нынешним высотам, это он поддерживал его всеми возможными средствами, это он не позволял ему ни на йоту ослабить своих позиций какой-либо глупостью или небрежностью. Овербери понимал, что Пемброк – лишь один из многих сильных мира сего, которые ищут уязвимые места в обороне лорда Рочестера. Возможно, Пемброк решил, что уже нашел такое место – Фрэнсис Эссекс, – и оттачивал наступательное оружие. Но Пемброк явно просчитался: лорд Эссекс вряд ли мог служить его оруженосцем.
В этот вечер у Рочестера была благодатная тема для разговоров: он без конца твердил о том, какое отвратительное впечатление произвел на него Эссекс. «Только подумать, Фрэнсис замужем за таким типом!» – повторял он, и поскольку был лишен наблюдательности и, в отличие от сэра Томаса, не смог распознать характер юного графа, то по-прежнему был уверен в возможности развода, более того, знакомство с графом лишь укрепило его в этой уверенности.
Сэр Томас, однако, помалкивал: ему еще придется произносить слова утешения. И факты, подкреплявшие его правоту, не замедлили последовать.