Фау-2
Шрифт:
— A l'amitie!
Кэй чокнулась со всеми. Напиток был сладкий, яичный, он напомнил ей заварной крем, а потому — Рождество. И на мгновение ей стало грустно.
Они сидели у печки, глядя на кипящую картошку. Доктор с горечью сказал:
— Немцы забрали всю картошку перед уходом — как будто у них в Германии своей нет!
Мадам Вермёлен подала рагу с картофелем. Доктор налил всем ещё по капле ликера. Все ели молча, с жадностью. Арно — с опущенной головой. Закончив, он доел и остатки с тарелки матери. Кэй пару раз с тоской взглянула на оставшуюся еду из коробки, но было ясно, что её берегут. При таком расходе хватит на неделю.
Арно спросил по-французски:
— Простите, мадемуазель, но почему вы в Мехелене?
— Боюсь, мне нельзя говорить.
— Но вы где-то рядом размещены?
— Честно говоря, я и сама не знаю где. Мне завтра в восемь на дежурство, и я не уверена, как туда добраться.
— Тогда мы нарисуем вам карту! Как называется улица — вы можете сказать? — Он улыбнулся. — Или это тоже секрет?
— Кажется, Конегин Астридлаан.
— Но мы знаем её, конечно! Главная дорога на юге. Там была немецкая штаб-квартира.
— Теперь там наш штаб.
Был найден лист бумаги, карандаш. Все трое Вермёленов, споря по-фламандски, нарисовали ей подробный план.
Она изучила аккуратные подписи, стрелки маршрута.
— Это далеко?
Арно пожал плечами:
— Минут пятнадцать пешком — не больше.
— Спасибо. — Она сложила карту и убрала в карман. — А теперь, пожалуй, мне стоит лечь спать — мне рано вставать.
— Конечно, — сказал доктор. — Позвольте проводить вас.
Наклоняясь за пальто, она заметила, что Арно наблюдает за ней.
— Спокойной ночи, — сказала она.
— Спокойной. Пусть вам приснится что-нибудь хорошее.
В холле доктор настоял, чтобы сам нёс её чемодан. Она осмотрелась: высокий потолок, религиозные артефакты, тяжёлые деревянные двери. Слишком торжественно для обычного дома.
— Вы здесь принимаете пациентов?
Он рассмеялся:
— Je ne suis pas ce type de docteur! — Он открыл ближайшую дверь и включил свет. Кэй вошла следом. Это был кабинет, знакомый по Кембриджу: полки до потолка, заваленные книгами, стопки на полу и на столе, тяжёлые бархатные шторы, покрытые пылью, и резкий запах табака.
— До войны я преподавал в Антверпенском университете. Я доктор философии — что нынче, конечно, мало кому нужно.
— Напротив. Философия сейчас нужна как никогда.
— Верно! — Он впервые по-настоящему улыбнулся. Лицо его изменилось. Он оказался не таким уж старым.
На столе стояли старинные фотографии в серебряных рамках. Одна — два подростка на пляже с футбольным мячом. Она узнала Арно по густым волосам. Второй — младше. Похожи как близнецы, даже выражения лиц.
— У вас был ещё один сын?
Она сразу пожалела о вопросе. Его улыбка исчезла. Он взял фото.
— Это Гийом. Он погиб на войне.
— Мне очень жаль.
— Спасибо. — Он положил фотографию лицом вниз и жестом пригласил: — Пойдёмте?
Они поднялись на первый этаж. Узкая лестница вела выше, но доктор свернул в тёмный коридор. В конце включил свет и открыл дверь. Просторная, но пустая комната: ковёр, латунная кровать, тумбочка, комод, стул, столик, платяной шкаф. Бархатные шторы. Распятие над кроватью. Абажур с кисточками. Свет был тусклым, и, казалось, что в комнате не бывали годами.
Вермёлен поставил чемодан и указал через коридор:
—
— Нет-нет, совсем не нужно. Простите, что доставляю вам столько хлопот.
Он колебался, затем всё же улыбнулся — едва заметно.
— Alors — bonne nuit.
— Спокойной ночи. Спасибо.
Она прислушалась к шороху его домашних тапочек, удаляющемуся по коридору вниз по лестнице. Закрыв дверь, оглядела комнату. По крайней мере, здесь было сухо — в отличие от барака в Дэйнсфилд-Хаусе — и уединённо. Но сейчас она бы многое отдала, чтобы оказаться в Англии с подругами, болтать с ними после смены. Глупая мысль! Она покачала головой, отгоняя её. Себе она прощала любые грехи, кроме жалости к себе.
Она подняла чемодан на кровать, открыла его и принялась распаковываться: запасную форму убрала в комод и шкаф. Белую хлопковую ночную рубашку разложила поверх покрывала. Логарифмическую линейку и таблицы положила на письменный стол. Никакой гражданской одежды, ни книг, ни фотографий из дома она с собой не взяла. Завела походные часы, поставила будильник на 6:30. Раздвинула шторы и приложила ладони к стеклу — за окном было чёрным-чёрно.
Сев за стол, Кэй открыла книгу логарифмов. Лётный офицер Ситвелл выдала им список уравнений («Домашнее задание, леди») для тренировки вне смен. Полчаса она добросовестно работала с логарифмической линейкой, пока глаза не стали слипаться от усталости. Где-то вдалеке пробил колокол. Девять часов.
Она сняла фуражку и распустила волосы, сняла китель и повесила его. Взяв свою косметичку, она перешла через коридор в ванную, нашла среди вещей кусок мыла, затем закатала рукава и вымыла руки и лицо, вытираясь маленьким тонким полотенцем — дома такое использовали бы для сушки посуды. Она почистила зубы.
Вернувшись в комнату, она сняла галстук, рубашку и юбку, сбросила туфли и стянула плотные чулки. Её кожа покрылась мурашками от холода. Она расстегнула пояс для чулок, а когда потянулась за спину, чтобы расстегнуть лифчик, вспомнила, как Арно поцеловал ей руку и с каким взглядом смотрел, когда думал, что она не заметила. Надеть ли ночнушку поверх нижнего белья? Заслонить дверь стулом? Мысли эти она тут же отмела. Он, по всей видимости, был ранен — она справится, если что. Она сняла лифчик и уродливые армейские трусы WAAF с резинками на талии и бёдрах — «убийцы страсти», как их называл Майк. Как же ей хотелось, чтобы он сейчас был рядом, лежал в кровати, смотрел на неё, ждал её… Нет, не стоит больше о нём думать. Она надела ночную рубашку, отвернула одеяло, сложила две тонкие подушки одну на другую. Подошла к двери, выключила свет и быстро юркнула в постель.
Простыни были не первой свежести, пахли затхло, как старый дождевик. Она натянула одеяло до подбородка. В древнем доме стояла тишина. Ни звуков, ни света. В голове кружился хоровод алгебраических формул. Она опасалась, что не сможет заснуть. Но через две минуты уже спала.
Во сне она видела, как ракета, увенчанная белым шлейфом цифр и символов, поднимается вдали в бледно-голубое небо.
11
— Шах, — сказал Зайдель.
Он убрал пальцы с коня и с довольной улыбкой откинулся в кресле. Граф наклонился над доской, расставив колени и опершись предплечьями на бёдра. Кончики пальцев нервно постукивали друг о друга.