Фата Моргана
Шрифт:
— Купите? А с волами ж как? Сам пан присмотрит?
— Пусть они все передохнут у него... Он думает, так ему перетак,— я в проводы [7] погоню скот пастись? Лопнешь, не дождешься... Кое-что хочу сказать вам...
— Ну, ну?
— Приходите после полудня к Менделю, скажу...
— Ну, ну!
— Поговорим, выпьем пива, стонадцать...— Конец фразы исчез за тыном [8] .
Андрий спешил домой. Перед ним лежала дорога, пыльная уже, хотя была ранняя весна. У дороги белела его халупка,
7
Проводы — поминальное воскресенье.
8
Тын — забор из вбитых в землю жердей, бревен.
А тот все стоит. С кем это она заговорилась? Кажись, Прокоп Кандзюба? Да, он. Вот вышла на порог Маланка, и спряталась... Пускай девка постоит с хозяйским сыном... Смотри, еще посватается! Ха!.. А как же!..
Андрий подошел к хате. Кривая, покосившаяся халупка с черной крышей и белыми стенами стояла среди покинутых, с забитыми окнами жилищ, когда-то построенных заводом для рабочих, и казалась чем-то живым и теплым среди холодных мертвецов. Возле хаты серели вскопанные грядки, от ворот к порогу вела тропочка.
Зато соседние огороды были полны мусора и битого кирпича; необработанная земля щетинилась прошлогодним бурьяном, и на черных развалинах всегда сидело воронье.
Андрий застал Маланку кроткой и ласковой, как и обычно после обедни. Значит, она будет бранить его сегодня не так, как в будни, а со сладкой улыбкой и нежными словами. Поглядывая искоса на плотно сжатые женины губы, он с неестественной поспешностью сбросил с себя свитку и расселся на лавке, как пан. Га! Разве он не хозяин у себя дома? Однако Андрий лелеял тайную надежду, что все обойдется как-нибудь и жена его не заденет.
Но как раз в это мгновение, снимая с полки миску, Маланка бросила на него взгляд.
— Нанялся?
«Вот, начинается!» — подумал он, но продолжал сидеть с невинным видом.
— Что?
— Нанялся в экономии [9] , спрашиваю?
«Вот чертова баба: знает, что не был я там, а спрашивает».
— Да дай ты мне покой с этой экономией... не то у меня в голове теперь. Вон, говорил Гудзь, скоро сахарный завод строить будут.
— Слушай, сердце, Гудзя, слушай, Андрийко... пойдешь с сумой, да и мне доведется.
9
Экономия — помещичье хозяйство, усадьба.
Она поджала тонкие губы и
И она совала ему в глаза сухие, черные, словно железные, руки, голые до самого локтя.
— Ведь муж не заработает, ой, не заработает, сердце мое. Он думает о пиве, а нет в мысли, чтобы...
И пошло. Она его отчитывала, она его исповедовала, она кропила его, окуривала ладаном и сыпала чертями так осторожно, так деликатно, как только можно в воскресенье после обедни, а он, красный, как вареный рак, сперва молчал, а потом и сам пошел взвизгивать тонким надорванным голосом.
Наконец победил.
— Тьфу, тьфу, тьфу! Трижды тьфу на твою землю! Пусть она провалится! Не наймусь я и не буду в земле копаться. Она отняла у меня все силы, да и пустила на старости лет голого. Тьфу, и еще раз тьфу на нее...
Тогда Маланка стала, как столб, и простерла руки к небу.
— Что ты говоришь, неблагодарный! Да ты становись на колени да целуй ее... ешь ее, землю святую, она тебя кормит... в ней тебя и похоронят, человече...
Она стояла белая как мел, в самом деле испугалась.
Тучи разогнала ласточка. Вбежала Гафийка, поспешно пряча что-то за пазуху. Этот чистый, выхоленный, будто вылизанный матерью зверек, тугой, как пружина, с круглыми бронзовыми руками и ногами в золотых волосках, эта весенняя золотая пчелка внесла в хату нечто такое, от чего белые стены под низким потолком улыбнулись, голубь перед образами повернулся на нитке и казаки из красной бумаги, налепленные на стенах, подбоченились.
— Мама, давать обедать?
— Давай, давай, Гафийка...
Маланка сразу отошла.
— Да чего ты вертишься в хате, будто волчок? Так и плошки перебьешь. И в церкви все вертелась и оглядывалась...
— Да его и не было в церкви.
— Кого «его»?
— Да это я так...
— Что с тобой, девка, сегодня: едва борщ не перевернула.
— Страх, рассказывает, что делалось... Народу, говорит, как на войне, сила огромная... А конные наступают, теснят. «Расходись!»—кричат. А те: «Не пойдем, давай нам наше... мы за правду...»
— Да кто рассказывает?
— Марко... недавно пришел из Одессы.
— Гущин? Говорят, попался в краже, отсидел в тюрьме, да и привели сюда на радость старому отцу.
Гафийка вспыхнула:
— Вранье! Это люди врут. Он ничего не крал, вот ей-же богу!
— Да замолчите! — крикнул Андрий.— Какая там кража! Мне урядник рассказывал, когда я ходил на почту. Он, Гуща этот, не крал, а народ бунтовал. Такому, урядник говорит, в тюрьме бы гнить, а не на воле быть...
— Да их там, тату, обижали.
— Что ты понимаешь... Вот только увижу, что он тут туману напускает да книги людям читает — сейчас же руки назад, да и к уряднику.
— Вот напали... не знают сами за что...
— А тебе какое дело? Ты у меня с ним, гляди, не водись, увижу, пане добродзею, так...
Но он не кончил: как раз в тот миг, когда Гафийка нагнулась, чтобы вынуть из печки горшок, у нее из-за пазухи высунулась книжка и упала на пол. Гафийка оставила горшок, схватила книжку и, вся красная, с глазами, полными слез, мгновенно выбежала в сени. Андрий перевел удивленный взгляд на Маланку.