Фашист пролетел

Юрьенен Сергей

Убедившись на цыпочках в обратном, он возвращается на раскладушку с облегчением, а также неясным чувством вины. Будто у этих кошмаров, возникающих неведомо откуда, есть на самом деле автор - как у книг. Который в ответе за то, что ему, Александру, снится. За все эти ужасы, которые распирают стриженую голову...

Откуда же они приходят, сны?

Пять рейхсмарок - монета большая, как печать. Зачерняя орла, он получает необходимый оттиск, который, подняв крылья, глазом и клювом смотрит на восток. Готическим шрифтом

изготавливает, магическим именем подписывает Совершенно Секретный Приказ:

Para bellum! Готовься к войне!

В шкафу мешок, набитый барахлом. Он запускает руку, на ощупь достает кусок дождевика, который носила в своем германском рабстве мать прозрачно-матовый. Меланхолично-голубой.

В этот материал он зашивает Приказ.

Закапывает в желтой от одуванчиков долине, где весело бурлят воды Слепянской помойной системы.

С дамбы бросает Прощальный Взгляд.

На горизонте насыпь железной дороги, полоской чернеет Ботанический сад. За спиной гремит трамвай, но мысленно он в этом мире совершенно одинок.

Как "Человек со шрамом".

Человек этот выбрасывает правую руку в пустоту.

"Пиздишь", - отвечает дерзко Мессер.

Но после уроков следует за ним.

По пути они огибают толпу вокруг детской площадки, где, обливаясь яркой кровью, два мужика в одних рубахах дерутся топорами.

Со стройки детского сада Мессер прихватывает лопату.

Девятнадцать шагов от бурного потока, сорок пять от валуна под дамбой. Штурмбанфюрер снимает красный галстук, надевает на шею черный Железный крест.

"Здесь!"

Лопата вонзается и входит до черенка. Отлегают черные пласты, куда ужимают себя половинки червей. Мессер отбрасывает чуб и недоверчиво поглядывает. Как вдруг отбрасывает лопату и упадает на колени. Пакет! Нездешней голубизны. Обчистив, поднимает очумелое лицо в веснушках: "Мне лично?"

"Из Имперской канцелярии".

Сдирает стежки. Разворачивает лист из школьной тетрадки. Шевелит губами, разбирая по-готически. "Готовься к войне... Адольф..."

Из-под косого чуба глаза, как свинцовые пули:

"Всегда готов. Кого пришить?"

"Пришить?" - выходит из роли Александр.

"Хули ты лыбешься? Крест надел - играй всерьез!"

И головой под дых.

"Голая баба! Голая баба!" - вопит октябренок с огромным портфелем.

"Где?"

"В кино!"

Класс несется к кинотеатру "Смена".

Точно.

Она на фото. Перед самой кассой. Где развернут фотостенд "Это было на нашей земле".

Остальные жертвы немецко-фашистских оккупантов в одежде. Навалены грудами или, закрыв глаза, висят в петле с табличкой "Я был партизан". А эта голая. И ноги отрубили. Нет: просто чулки с нее сползли. Глянцево поблескивающее тело

с серым мыском того самого места распростерто у сапог здорового карателя - рукав засучен, свисает рука с тяжелым солдатским парабеллумом. Кто-то восхищенно:

"Парабел..."

Прямым ударом Мессер бьет по стеклу, которое со звоном осыпается. Срывает фото, оставляя уголки на кнопках. И на улицу...

Из кассы вслед: "Милиция! Милиция!"

Мессер сдвигает предохранитель, под которым красное пятнышко:

"Огонь".

"По-немецки Feuer. Дай подержать..."

Ах, эти ушки, за которые оттягиваешь кожух. Толсто-выпуклая ребристость рукояти. Прямой и честный ствол с насадкой мушки.

"Махнемся?"

"Можно. На что?"

"На марки?"

"На хер мне марки. На Железный крест".

"Может, тебе Рыцарский? С Дубовыми Листьями, Мечами и Бриллиантами?"

Все смеются, никто не понимает. Мессер выхватывает свой парабеллум. Об пол его и сапогом! По коридору разлетаются куски крашеной фанеры.

"Зачем ты?"

"Наплевать. Достану настоящий".

"Где?"

"В пизде! Так тебе и сказал..."

"Учти, - говорит Александр.
– В музее они просверлены".

"Ты-то откуда знаешь?"

Лизка добегает до площадки пятого этажа, где забивается в угол и накрепко сводит полы розового пальто. "Только попробуй!
– говорит она вполголоса.
– Только попробуй..."

Он переводит дыхание.

"Очень нужно..."

Под стопкой постельного белья в шкафу мама прячет принесенные соседкой мемуары эмигранта Федора Шаляпина, который, подавая дурной пример, хвастает там, что мужчиной стал в двенадцать. Александру столько же, только он отступает.

Вниз по лестнице.

Лизка повисает на перилах:

"Эй?"

Он поднимает голову.

"Аля в подвал?"

Жизнь предлагает шанс сравняться с великим волжским басом, но вместо ответа он задом на перила и зигзагами вниз и на мороз.

5 Декабря.

День Советской проституции.

Содранные с гвоздей полоски жести хвостами вмерзли в лед. У задней двери булочной гора разбитых ящиков. К стене дома вплотную скамейка, которую близнецы Подколзины попирают ногами. "Ну как?" - "Никак".
– "Чего ж так слабо? Светку мы зажали".
– "Ага! Вовка за буфера, я за мохнатку".
– "И как?"- "Тепло и сыро!" Близнецы смеются, выталкивая белый пар. "А вторичные?" - "Чего?" - "Ну, волосы?" - "Не разобрал".
– "Должны быть", заверяет Александр.
– "Может, и есть. Только рейтузы у них с начесом..."