Фашист пролетел

Юрьенен Сергей

Гражданин кантона Ури висел тут же за дверцей.

Парта - первая в среднем ряду. Никто не хотел садиться, потому что вплотную стол учителя. Но лицом к лицу - лица не увидать. Внимание учителя направлено не на них, а на класс, который у них за спинами. Поэтому по ходу учебного процесса Александр тоже позволяет себе отвлекаться в записную книжку. Строчки заносит. Рифмы.

Новичок на творческую деятельность внимания не обращает. Но после уроков задает вопрос:

– Стихи, небось?

– Угу.

Застегивая портфель, новичок

неопределенно молчит. Потом впечатляет декламацией:

Было время, когда из предместья

Я мечтал по-мальчишески в дым,

Что я буду богат и известен

И что всеми я буду любим...

– Т-ты тоже?

– Ни за что!

Александр разочарован.

– Хватит того, что предок у меня письменник.

Вот в чем, возможно, разгадка претенциозного имени: в тайной полонофилии родителя...

– Твой отец - писатель?

– Не Есенин, конечно. Так... По молодости, правда, Сталинскую отхватил.

– Фимиамы курил?

– Не так, чтоб очень. Премия третьей степени. Сейчас-то Сталина вовсю несет. Но, к сожалению, не в книгах, а когда нажрется...

В понедельник сын писателя является опухшим и обдает доверительным перегаром:

– Мамаша пизды дала.

Понятия столь далековаты, что вызывают короткое замыкание. После звонка и на фоне нарастающего ожидания коварного учителя Александр слушает соседа:

– Бутылку выжрали, пошли слоняться. В центре пусто. Чувихи по домам сидят. А старшой у нас боксер из общества "Динамо". На мастера идет. И если нет чувих, сюжет обычный: "Закурить не будет? Ах, не курим?" Хуяк - чувак с копыт. "Ребята, ваш..." Этак нехило послонялись, потом решили скинуться и нажрались в подъезде. Еле домой дотащился и сразу в ванную блевать. Она врывается в ночной рубашке, а я в пальто. "По стопам папаши? Лучше я сразу задушу тебя, гаденыш!" И сходу начинает душить, моим же, при чем, кашне. С трудом отбился. Она кобыла у меня здоровая. Бывшая партизанка.

– Ты дрался?

– Иначе б задушила на хер.

– С матерью?

Класс вскакивает с грохотом, они - с отставанием.

– Садитесь!

"Физик" со стуком бросает на стол кулак - крашенный под настоящий, но обитый до гипса. Открывает классный журнал, прищурясь, смотрит в сторону. Александр заранее прощается с жизнью, он понимает, что вызовут его, но физик тянет паузу, наслаждаясь сгущением ужаса.

– Пожалуй, начнем с ярко выраженных... гуманитариев... Андерс! Дневничок с собой извольте.

Ни слова из себя он выдавить не может, хотя урок учил. Шок онемения. И это - высшее общество? Там, внизу, откуда Александр ежедневно появляется, по крайней мере, с матерями не дерутся. Сопротивляться матери физически? Гусаров заявил однажды: "Мать - святое. Кто руку на мать поднимет, убью".

Гипсовый кулак припечатывает дневник.

– Итак?

Александр молчит.

– Долго будем играть в молчанку?

Он

не отвечает.

– Ед-диница, - с оттяжкой произносит физик и возвращает изуродованный дневник.
– Прошу, господин лирик!

Кол. Невероятно...

Адам утешает шепотом: "Переправишь на "четверку"".

– Следующей жертвой будет польский классик... Адам Мицкевич!

Никто не смеется.

Весь в черном, Адам излагает закон, берет мелок. Опираясь о стол протезом, физик с прищуром смотрит. Покрыв доску формулами, Адам выпутывается из хитрожопых дополнительных ловушек.

– От сына гуманитария не ожидал. Пять. А пожалуй, с плюсом!

Тишину нарушает Стенич, начиная аплодировать.

– Стенич! К доске...

Совершивший подвиг интеллекта, Адам сжимает виски: "Осыпает мозги алкоголь..."

На большой перемене исчезает.

И на следующий день.

И в среду тоже...

Куда?

* * *

Александр подпирает стену. Чинными парами по коридору проходят девочки. Под фартуками круглятся груди; это особенно заметно в профиль.

На ярком фоне снегопада.

Разогнав в сортире "курцов", проходит директор Бульбоедов, подмигивая: "Выше знамя!" и далее бросая кому-то из младших: "Не надоело в "китайский биллиард"? Руки из карманов!"

Из созерцания выводят "курцы" во главе с Колбенковым - самым сильным в классе.

– Эй!
– Колбенков берет его за голову, но смотрит дружелюбно. Начинает сгибать.
– Шею качаешь?

Не зная, что это наколка дня, Александр напрягает мускулы. Колбенков резко отнимает руки. Голова отлетает затылком в стену так, что коридор оглядывается на звук удара. Он упирается ладонями, чтоб не упасть. Хватает силача за ворот. Озарившись чистым счастьем, Колбенков срывает его руку.

– Что, ярко выраженный? Жить надоело, или как?

Но кулак застывает в воздухе. Плечом к плечу с Александром встает Адам - волосы мокрые от снега, рука под пиджаком на чугуне.

– В пизду их, Колба...
– спасают силача "шестерки".
– Колба? Любимчики ж директора? На хуй сдались...

С фиксацией презрения силач удаляется.

Звонок.

Адам поднимает крышку парты, отпадает на сиденье.

– Сейчас что?

– История.

– Тогда на дно души. Хорошо, остаканиться успел у гауляйтера...

– Где?

– Тут рядом. Сходим как-нибудь...

Еще во время незабвенной темы про восстание лионских ткачей "Историчку" плоско, но заслуженно прозвали "Истеричкой". Дама на грани сенильности, сегодня она упорствует с ударением на последнем слоге в слове "долл'ар". Все ложатся, давясь от хохота. Пока к доске не вызывают Стенича, который театральным своим голосом рассыпает перед Истеричкой и недоуменным классом целые груды этих орфоэпически фальшивых "долл'аров".