Фасад страстей
Шрифт:
Эля выглядела попроще, так как не обладала средствами и тонким вкусом своей сестры. Мать, Вероника Степановна, щеголяла в бордовом велюровом платье, предназначенном для особо торжественных случаев.
За столом Николай сидел рядом с мамой, в то же время постарался расположиться подальше от Альберта и Баклана. Удаленность позволяла с ними не чокаться, избегать дежурных фраз и даже не смотреть в их сторону.
— Коля, — зашептала мама сыну в ухо. — Я хочу попробовать устрицы, но не знаю, как их есть.
— Сейчас я тебе помогу, смотри — это очень просто…
Коля, повернувшись к матери, перехватил настойчивый
На невысокой эстраде играли музыканты. Пели, сменяя друг друга, мужчина и женщина. Позже, когда было съедено достаточно и выпито спиртного больше, чем требовалось, обстановка разрядилась настолько, что мужчины принялись говорить сальности, женщины игриво поддерживали непристойные темы с приличными ужимками, некоторые гости полезли на эстраду, чтобы погорланить в микрофон, а танцующих уже не волновало качество исполнения. Разудалая толпа прыгала посреди зала в едином бесшабашном порыве.
— Пойдем потанцуем, — попросила Колю Вероника Степановна. — Как раз спокойная мелодия.
Солистка на сцене затянула «Лаванду» Софии Ротару. Коля с мамой топтались среди танцующих, к ним придвинулась другая пара — Альберт с Владой.
— Как хорошо они смотрятся вместе, — с умилением проговорила мама. — Конечно, я предпочла бы для Владочки другого мужа, но выбирала не я. Плохо, что с ребенком они не торопятся, так внука хочется.
Альберт мазнул по Коле отчужденным взглядом с оттенком высокомерия.
«Хочет показать, что я для него пустое место, — подумал Коля. — Ничего, ублюдок, я вам всем покажу. Не должна жизнь идти по вашим ублюдочным правилам, не было такого никогда и не будет». Черный, упорный огонь разрастался в нем и наполнял душу свирепой радостью, тому немало способствовало количество выпитой им водки. Он испытывал восхитительное чувство освобождения, и потому, наткнувшись в очередной раз на похабную улыбку Баклана, также затесавшегося в гущу танцующих, глаз не отвел и смачно сплюнул ему на блестящий ботинок.
Медленный танец закончился, и снова загрохотали ударные; динамики рвались упругим ритмом, народ бесновался в стихии звуков.
Коля проводил маму до ее места и пошел в туалет. Зашел в одну из кабин. Рядом кто-то вышел. Раздался шум льющейся воды из крана, ненадолго включилась сушилка, потом хлопнула входная дверь, и все стихло.
Коля вышел из кабины, направился к белой столешнице умывальника с чередой раковин и хромированных кранов. Он был разгорячен, поэтому снял пиджак, засучил рукава рубашки, открыл холодную воду, чтобы освежить лицо и шею.
В этот момент в помещение вошел Альберт, за ним Баклан. Альберт при виде Коли только презрительно хмыкнул и исчез в одной из кабин, а Баклан, который в целях безопасности сопровождал шефа в его походе в клозет, остановился перед Колей со зловещим выражением на лице. Выходка Коли явно не привела его в восторг, и даже сильно разозлила, несмотря на склонность обращать все в шутовской беспредел. Коля видел, как у этого психа подергивается впалая щека вместе с уголком глаза.
Он повернулся всем телом к Баклану. Пьяный кураж все еще владел им, он чувствовал себя дерзким, упоительно отважным.
Баклан, в свою очередь, вытащил из-за пазухи пистолет.
— Давай, катись в сортир, колобок, — махнул он дулом в сторону кабинок. Голос его звучал глухо, невыразительно, глаза словно подернулись белесой пленкой, дыхание стало коротким и учащенным, — пора объяснить тебе, кто ты есть на самом деле. Будешь чирикать — пристрелю.
Как не храбрился Николай, он разглядел проступившую маску убийцы; недооценивать настрой стоявшего перед ним человека значило бы немедленно умереть. С отчаянностью загнанного животного, он крепче сжал в кулаке нож, попятился к ближайшей кабине, толкнул дверь спиной. Баклан следовал за ним почти вплотную, держа пистолет на уровне Колиной груди. Они вошли в кабину, и Баклан слегка повернулся, чтобы закрыть дверь на задвижку. Коля увидел открытый участок жилистой шеи между твердым воротничком рубашки и границей желтоватых волос и с размаху, в исступлении всадил туда нож. В следующую секунду он с одержимостью утопающего вцепился в руку с пистолетом. Баклан хрипел, но сопротивлялся. Последовала неистовая борьба. Противники вывалились из кабины и толклись на белом полу туалетной комнаты. Баклан не выпускал пистолета, пальцы его словно окаменели.
Коля потерял ощущение реальности, он будто наблюдал себя и Баклана в кадрах бандитского боевика, в котором действие происходило быстро, логично, в пользу главного героя, каким, несомненно, являлся сам Коля. Тяжелая рана и помутившееся сознание подорвали силы Баклана. Ощущение своего преимущества подстегивало Колю, им владело безумие решившегося на крайний поступок человека, поэтому, когда из кабины вышел ничего не подозревающий Альберт, Коля, ни секунды не колеблясь, нажал пальцем Баклана на курок пистолета, в который тот намертво вцепился. Единственный выстрел поразил Альберта в голову и сразу насмерть. Он упал, даже не вскрикнув.
Баклан наконец ослабел и рухнул сначала на колени, затем повалился грудью на пол. Видимо, нож перерезал сонную артерию, судя по луже крови на плитах, которая быстро растекалась, увеличивалась в окружности.
Коля стоял над двумя телами сам как неживой, еще плохо соображая, что произошло. Хмель из него напрочь выветрился, но все его последующие действия были скорее автоматическими, нежели осознанными.
Он осторожно вытянул нож из раны — кровь выбивалась из нее толчками — тщательно его вымыл и засунул в карман. Весь правый рукав его рубашки был в крови — Коля испачкался, когда бок о бок крутился с Бакланом в схватке за пистолет.
Руки он вымыл, надел пиджак на окровавленную рубашку и вышел в грохот музыки, которая заглушила выстрел.
Все происшествие по какому-то невероятному стечению обстоятельств осталось незамеченным. Никому из мужчин не понадобилось в туалет в тот промежуток времени, когда там происходили роковые события. Гости продолжали отплясывать, пить, хохотать и орать песни. На Колю никто не обратил внимания, он сел рядом с матерью и сжал ее руку.
— Коленька, что с тобой, на тебе лица нет, — забеспокоилась Вероника Степановна. Она не была бы матерью Николая, если бы не заметила, что с сыном творится что-то неладное.