Фантом улитки
Шрифт:
Когда Женевьева совсем оправилась и уже не чувствовала сонливость после обеда, они отправлялись гулять на набережную. Запечатлеть Сену в Аржантёй настоящее искусство: парусники, яхты, лодки, казалось, никогда не останавливались. На восходе, в полдень, вечером они чертили на речной глади свои путеводные карты. Предзакатное солнце создавало ощущение туманности в воздухе: густоты и насыщенности. Когда же оно клонилось к горизонту, то краски становились ярче, а очертания – четче. На набережной в это время творилось истинное безумие: потрясающего свойства закаты будоражили
Женевьева и Себастиан стояли на берегу Сены, когда к ним подошел мужчина.
– Добрый вечер! Вы видели это представление? В Эраньи такого не бывает, – начал он разговор.
– Согласен. Зрелище вдохновляет, – ответил Себастиан.
– Как верно Вы заметили, – удивился он, – вдохновляет. Я как раз намеревался предложить Вашей спутнице позировать мне.
Он с улыбкой посмотрел на Женевьеву, затем протянул руку Себастиану и представился:
– Камиль Писсаро.
– Мастер Писсаро, – задумчиво произнес молодой человек, – Себастиан. Думаю Женевьева с удовольствием станет Вашей натурщицей.
Женевьева с улыбкой ответила:
– Да, месье Писсаро, с радостью.
Во взгляде Себастиана отразилось удивление: тон ее голоса был не просто любезный, в ней говорило достоинство. За этот месяц в ней произошли поразительные перемены: из застенчивой, кроткой девушки она превратилась в уверенную женщину. Но не было ни толики надменности, холодности, высокомерия. Она просто повзрослела. До этого момента Себастиан не замечал случившейся метаморфозы: продолжая любить Женевьеву чистой любовью, на которую был способен, он запрещал себе всякие мысли о телесном в наказание, был погружен в размышления об искуплении вины. Но сейчас был поражен как стрелой молнии. Превращением Женевьевы. Накатившейся волной желания, которого доселе никогда к ней не испытывал.
На следующий день Женевьева и Себастиан снова пришли на набережную Сены. Мастер уже был там. Пока он писал, молча и сосредоточенно, Женевьева позируя, была расслаблена. Молодой человек сидел на траве неподалёку и размышлял: что за перемена произошла в ней? Может ли он рассчитывать на взаимность? Как ему подавить влечение к той другой?
Тесные улочки Парижа до полудня способны сохранять прохладу. Но зенитное солнце лишает их этой возможности. Брусчатка под ногами сначала теплая, а затем – обжигающая.
– Мы все подвластны весеннему сумасшествию, летней влюбленности, осенней хандре и зимней скуке. Как все циклично: в природе и в обществе. В вопросах жизни. Мы порхаем, даруем, знаем, затем ползем, умоляем, не ведаем, затем снова взлетаем, живем, чувствуем, потом опять падаем и стонем, вопрошая.
– Но иногда же бывает наоборот? Мы наслаждаемся целый год.
– И это тоже циклично. И скорее вопреки земным законам. Но недолго человека хватает бороться с мирозданием. Чаще Вселенная возвращает власть себе. И плохо приходится тому, кто
– Как цинично это звучит! Вы ведь не верите в любовь. Вы любили когда-нибудь?
– Любила. Люблю. Но всегда это лишь страдание. Настоящая любовь – это болезнь. Истинные терзания. Предпочитаю испытывать их дозировано. А как насчет лекарства от любви?
– О чем Вы говорите?
– О том, что способность не любить может спасти душу.
– А способность любить?
– Тоже может. Спасти и погубить.
Они прогуливались по кварталу Маре. Дороги парижских бульваров были раскалены жарким солнцем. Она была одета в шелковое платье цвета слоновой кости, освещенное ярким светом оно казалось почти прозрачным.
– Как Вы думаете, где нам удастся спрятаться от жары? – задала она вопрос и тут же заключила, – я думаю посетить Карнавале. Хочется больше Парижа, но такая температура невыносима.
И она резким движением увлекла спутника в переулок. Несколько пепельно-розовых лепестков гортензии слетели с ее головы.
– А где кофе для месье?
В ответ гарсон удивленно задрал бровь над глазом желтого кошачьего цвета.
– М-м-м-меееэс-сь-е? К-к-которого? – спросил он, заикаясь.
Она в изумлении повела рукой направо:
– Моего друга Жана Гюйо.
Официант резво закивал и быстро вернулся с подносом. Затем также моментально исчез.
– Величайший философ и поэт Жан Мари Гюйо умер 31 марта сего года от туберкулеза в возрасте 33 лет в Мантоне.– он перечитал сводку недавней газеты. – Париж сходит с ума, – прошептал он, тараща глаза и оглядываясь.
Глава 4
…Она легла в кровать почти на рассвете. На час. Возбужденная. Питаемая надеждами. Совсем немного отделяло ее от желанного.
Атмосфера окутала город туманной дымкой. Собор Парижской Богоматери в первых лучах майского солнца, казалось, застыл над землей. Таинственный, мрачный корабль-молох парил. Переполненная сокровищница: витражи-павлины, искусные фрески, бесконечная линия колонн, залитых медовым светом. Величественный и магический. Перспектива тянула, манила к алтарю неведомой силой веков. И при всей внешней несбалансированности, архитектурном дуализме, он был прекрасен снаружи, и идеален внутри.
Она торопилась. Себастиан уже стоял на мосту и смотрел в сторону восходящего солнца. Каменные перила были покрыты росой. Лицо его было спокойным, но сосредоточенным, а мокрые пальцы перебирали деревянные бусы.
Сначала она прошла мимо, не заметив его фигуру, но он окликнул ее:
– Мадам, видит Бог, у меня прекрасное обоняние: я почувствовал аромат пионов, только Вы ступили на мост.
Она обернулась и радостно протянула ему на встречу руки:
– Это Вам.
– Но не для меня, – с улыбкой заметил молодой человек, – надеюсь, Вы всё сделали верно. Но остался один нюанс, который удастся выполнить лишь в лаборатории. Я вернусь к собору примерно через час. В это время священники архиепархии будут входить внутрь. Ждите меня: Вы должны увидеть завершение обряда.