FANтастика
Шрифт:
Я отодвинул тарелку и встал.
— Ладно, мам… Спасибо. Пойду полежу…
Лежать мне на самом деле не хотелось, а от телевизора я за эти дни уже отупел. Но сидеть и слушать ее тоже не хотелось. Просто Савешников это Савешников. А мама это мама.
А на следующее утро начался содом. Меня подняли звонком из секретариата универа. Им не хватало справки из поликлиники. Я спросонья пообещал принести, а потом сообразил, что ни в какой универ документы не отвозил. Тем более что уже шел сентябрь, до начала лекций оставались
— Ма-а-ам!
Естественно, это подсуетилась мама. Когда успела?! Она сообщила, что сейчас мне надо бежать за справкой, а после обеда придет репетитор…
Я возмутился. Впустую.
— Но теперь ты никак не завязан с работой и спокойно можешь начать учиться с этого года!..
Вот честное слово, ничего более надежного, чтобы я встал на дыбы, она даже придумать не могла. Ушел я, хлопнув дверью.
3
Я бродил по улицам долго, все пытаясь свыкнуться с мыслью о том, что надежды для меня нет. Буду кем-то другим. Все равно кем. Экономистом, менеджером… А может, стану театральным критиком. Буду писать: «С этой сложной ролью прекрасно справился Иван Иванов, молодой, подающий надежды актер…»
…Ноги сами вынесли меня к ДК энергетиков. Честное слово, сами. Рассудок в этом никакого участия не принимал.
— Вернулся? — поприветствовал меня Поных. — Молодец.
— Можно подумать, без меня бы не обошлись, — фыркнул я. — Нужен тут школяр-недоучка…
— Ага, — глухо ответил наш режиссер. — Ты — школяр-недоучка. А я ветеринар с идиотской фамилией. Все, пошел работать.
И я пошел работать.
Все собрались в первых рядах зала. Поных стоял перед нами, опершись лопатками на край сцены и насупленно гудел:
— Звонили… Настойчиво просили снять спектакль… Намекали, что заигрывания с политикой, которые сходили с рук Андрею, нам не сойдут… Я сказал, что посоветуюсь с коллективом…
Тем же голосом, которым когда-то говорил: «Спектакль, конечно, отменим», Малькин флегматично сказал:
— Играть, конечно, надо. Ничего не поделаешь…
— Как? — мрачно поинтересовался Миша Тяглов.
— Как сможем, — пожал плечами Малькин.
— А почему, собственно, надо? — высоко задрав подбородок поинтересовался Костя Кравец, игравший в последнем спектакле Пьяницу. — На черта нам такое счастье без Витальича?
— Да очень просто, Костенька, — ласково сказал Малькин. — Ты еще хоть раз на сцену выйти хочешь? Так это последняя возможность.
Кравец замолчал. Остальные тоже не пытались возражать.
Мне было проще, я-то уже почти привык к мысли, что для меня все кончено. Но не бросать же их в такой тяжелой ситуации…
— И еще, — добавил Поных. — Андрей нам всем… Ну понятно. Это самый важный для него спектакль. Он хотел сделать «Телефонный справочник» с самого начала. Теперь может не успеть. Мы должны… Ну понятно же, да?
Ему уже никто не ответил. Актеры молча расходились по местам.
«Черновые проходы» «Телефонного
— Здесь можно раз в полвека расстреливать по десять миллионов, и все равно ничего не изменится…
— У каждого из нас есть имя в телефонной книге…
— А я так люблю запах акации…
Все реплики звучали одинаково фальшиво, независимо от того, кто и по какому поводу их произносил. А срок премьеры был все ближе.
Савешникова готовили к операции. Что-то там у него было связанное с работой сердечных клапанов. Поных и Антонина каждый день приносили известия, впрочем, довольно однообразные: состояние Савешникова не менялось. Но это был тот случай, когда отсутствие плохих новостей само по себе было хорошо. Мама со мной не разговаривала. Выяснилось, что я никудышный сын и крепко подвел ее после того, как она уже договорилась обо всем с ректоратом университета. Вопрос, что неплохо было бы договориться сперва со мной, я даже не поднимал.
Все остальные дела и проблемы я отложил на потом. Благо, до этого «потом» оставались уже считаные дни.
Однажды соседка сказала, что меня искал участковый. Я не удивился: Поных предупреждал, что возможна подобного рода нервотрепка. Просто проигнорировал эту новость. Все равно большую часть времени я проводил в театре, и поймать меня одного, отдельно от остальных актеров труппы, было почти нереально.
И наконец время кончилось.
— Ох, как же позориться не хочется… — с мукой протянул Миша Тяглов. Ему оказалось тяжелее всех: его персонаж должен был находиться на сцене почти постоянно без малого два часа. До прихода в театр Тяглов был лаборантом-почвоведом.
— На реакцию зрителей не смотрите, — наставлял нас Малькин. — Со сцены не уходите ни в коем случае. Что бы ни происходило, спектакль должен продолжаться.
Позориться действительно страшно не хотелось. Но как-то вариантов не было. На попятный идти поздно… Ну и ладно, что ж теперь. Два часа позора — дело не смертельное. По крайней мере, отрежу себе все пути на сцену. Чтобы потом, чем бы я ни занялся, не оставалось в голове поганой мыслишки, что «мог бы»… Точно буду знать: не мог бы. Тоже плюс. А то я себя знаю: всю жизнь бы нервы себе мотал…
Антонина то и дело бегала смотреть, как заполняется зал. Она-то и увидела первой суету в проходе. В сопровождении паникующего и оттого совершенно закаменевшего лицом Владимира Палыча к нам стремительно двигался Савешников.
Он был маленький и высохший, с седым ежиком волос над высоким лбом. Крылья заострившегося носа раздувались. Палка, на которую он опирался, казалось, выстукивала по полу сложный танцевальный ритм.
Я не могу передать охватившее нас в этот момент облегчение.