Фантастика 2000
Шрифт:
— Вставай, — сказал он, — подъем.
Собака встала, осторожно, лапа за лапой, спустилась со скамейки и, понурившись, села возле Кривоногова.
— Чего расселась? Пошли.
Собака послушно поднялась и вразвалочку двинулась чуть поодаль.
Капитан Селевич, непосредственный начальник Кривоногова, увидев в кабинете мохнатую, облепленную репьем собаку, удивился не особенно. Он доверял Крйвоногову, хотя врожденное чувство субординации иной раз и вынуждало его вносить в речь с подчиненным чуть пренебрежительные нотки:
— Потерялся? — кивнул он на пса, развалившегося у
— Леший ее разберет, — неопределенно ответил Кривоногов, — пьяная она.
— Чего говоришь-то?… — поднял брови капитан.
— А вы, товарищ капитан, сюда подойдите, во-во, и наклонитесь-ка. Дыхни, — сказал он собаке.
— Х-хы, — послушалась та.
— Чуете?
— Вот же скотина, — поморщился Селевич, — вроде породы благородной, а туда же.
— Да это всегда так, — проявляя классовое сознание, сказал Кривоногов, достал папиросу и закурил.
— Что с ней делать-то, — вслух подумал Селевич и обернулся к Крйвоногову: — Где ж тебя угораздило суку это подцепить?
— А может, она — кобель?
— Хрен редьки не слаще. Откуда она?
— Возле штучного кемарила.
— Факт антиобщественного поведения налицо. Может, штрафануть ее?
— Чего с нее возьмешь-то? Разве что с хозяина?
— Эй ты, — наклонился Селевич над собакой, — штраф будешь платить?
Собака высунула язык и часто задышала.
— Стерва! — выругался в сердцах Кривоногов.
— Чего с ней цацкаться, давай в трезвяк ее, там разберутся!
— Не примут, — сказал более опытный в таких делах Кривоногов.
— Ты, пес! — напористо сказал Селевич. — Ты у нас допрыгаешься! На работу бумагу пошлем…
— Какая у нее работа, — попытался перебить начальника Кривоногов, но тот, не обращая внимания, закончил: — …Вылетишь, как миленькая, сейчас с этим строго.
Собака икнула и закрыла глаза.
— Ну, сволочь, ты гляди-ка! — возмущенно и в то же время восторженно ударил себя ладонями по ляжкам Кривоногов. — Да мы ж тебя, мы ж тебя… посадим тебя! Через пятнадцать суток по-другому запоешь.
— Куда ты ее посадишь? — раздраженно перебил его остывающий уже начальник. С минуту они помолчали, затем, неприязненно покосившись на подчиненного, Селевич тихо сказал: — Знаешь что, Кривоногов, гони-ка ее отсюда.
Кривоногов затушил папиросу о нижнюю плоскость подоконника, подошел к собаке вплотную и с нескрываемым сожалением несильно пихнул ее ногой.
— Пошел!
Собака нехотя поднялась и поплелась к двери кабинета. Выйдя из здания милиции, она зажмурилась от яркого весеннего дня, встряхнулась и прямо тут же, перед дверью, улеглась на мостовую. Затем она посмотрела перед собой не по-собачьи мутными глазами, зевнула, обнажив почерневшие от никотина зубы, и проворчала:
— Похмелиться бы.
…Виталька притащил домой мохнатую полосатую гусеницу и показал ее матери: — Правда, похожа на тигра?
— Правда, — ответила Ирина. Два чувства боролись в ней: брезгливость и симпатия к этому полузверьку-полунасекомому.
Победила брезгливость, поддержанная здравым смыслом и возможностью сослаться на милосердие: если гусеницу оставить в квартире, она просто погибнет.
— Ты знаешь, что из этой гусеницы получится
— Бабочка? — не поверил своим ушам Виталька.
— Да. Сначала гусеница превратится в куколку, а потом — в бабочку.
— Везет же, — сказал Виталька, — ползает, ползает и вдруг превращается в бабочку. А человек может во что-нибудь превратиться? Может быть, человек — это гусеница чего-нибудь еще?
— Гусеница ангела, — усмехнулась Ирина. — Нет. Человек ни во что превратиться не может. А гусеницу вынеси во двор и посади на травку или на цветок. А то и она ни во что не превратится; просто умрет и все.
«А все-таки человек — гусеница ангела, — думал Виталька, выходя во двор. — Ведь откуда-то этих ангелов придумали. Наверное, кто-то видел их. Просто что-то в человеке сломалось, и он перестал превращаться. Гусеницы помнят, как это делается, а люди забыли».
Он осторожно посадил свою мохнатую пленницу на листик тополя и погладил мягонькую шерстку. Как бы ему хотелось подглядеть, как она будет превращаться в бабочку. Может, тогда и он вспомнил бы что-то?
Сегодня лиловые тролли Марксик и Гомик имели редкую возможность, а значит, и желание, веселиться. Сегодня Хозяину пришла пора менять кожу, а этот сложный и болезненный процесс носит сугубо интимный характер; вся прислуга была нынче свободна. Точнее, она просто обязана была исчезнуть из подземной обители Властелина на двое суток. И если кто замешкается, пусть пеняет на себя.
Лиловые лилипуты имели два задания от василиска. Первое — добравшись до ближайшего почтового ящика, бросить туда конверт. Второе — более сложное — касалось некоей женщины и было им не совсем понятно, однако все равно выполнено будет ТИТЛЯ В ТИТЛЮ. Можно было постараться побыстрее справиться с этими заданиями, а оставшееся время посвятить своим делам. Можно же было выполнять задания не торопясь и развлекаясь по ходу.
Лилипуты выбрали второй вариант.
Наскоро позавтракав и торопливо пройдя путаным лабиринтом, к полудню они выбрались на свет. Их окружил пахучий сосновый бор. Отверстие, из которого они вышли, само собой заполнилось грунтом и в несколько секунд поросло травой. Карлик понюхал воздух своим подвижным туфелькой-носом и, хрипловато пискнув: «Зюйд-зюйд-вест», — потащил — собрата, сжимающего обеими руками почтовый конверт, за собой. Вскоре они выбрались к автостраде.
…Федя Пчелкин любил деньги. Особенно же любил он наблюдать, как деньги порождают деньги. Дельце, которое он проворачивал сегодня, сулило немалый барыш, и Федя, сидя за рулем своей «семерки», мчавшейся по загородному шоссе, с удовольствием, отчаянно фальшивя, подсвистывал несшейся из колонок стереосистемы мелодии: «…Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой…» Федя любил жизнь. А деньги считал ее концентратом. И жизнь любила Федю.
Он был уже всего в нескольких километрах от города, когда увидел впереди спины двух топающих по обочине дороги малышей в классных сиреневых рубашечках, заправленных в черные, с лямочками, брюки. Был Федя человеком не злым, мало того, он даже любил делать людям добро, если только это ничего ему не стоило. Тормознув возле карапузов, он распахнул дверцу и, высунувшись, позвал: