Фантастика 1987
Шрифт:
– Да и похудели.
– Много занимаетесь.
– Охота себя изводить.
Наконец при встречах с ним стали ахать: - Да что это с вами?
За глаза знакомые начали насмехаться над Сараниным.
– Вниз растет.
– Стремится к минимуму.
Жена заметила несколько позже. Все на глазах, постепенно мельчал,- было ни к чему. Заметила по мешковатому виду одежды.
Сначала хохотала над странным уменьшением роста своего мужа. Потом стала сердиться.
– Это даже странно и неприлично,- говорила она,- неужели я вышла б замуж за такого лилипута!
Скоро
Старший дворник как-то зашел в кухню.
– Что же это у вас?
– строго спросил он кухарку.
– Нешто это мое дело,- запальчиво закричала было толстая и красная Матрена, но тотчас же спохватилась и сказала: - У нас, кажется, ничего такого нет! Все как обыкновенно.
– А вот барин у вас поступки начал обнаруживать, так это разве можно? По-настоящему его бы надо в участок представить,- очень строго говорил дворник.
Цепочка на его брюхе качалась сердито.
Матрена внезапно села на сундук и заплакала.
– Уж и не говорите, Сидор Павлович,- заговорила она,просто мы с барыней диву дались, что это с ним,- ума не приложим.
– По какой причине? И на каком основании?
– сердито восклицал дворник.- Так разве можно?
– Только-то и утешно,- всхлипывая, говорила кухарка.
– корму меньше берет…
Дальше - меньше.
И прислуга, и портные, и все, с кем приходилось сталкиваться Саранину, начали относиться к нему с нескрываемым презрением.
Бежит, бывало, на службу, маленький, еле тащит обеими руками громадный портфелище,- и слышит за собою злорадный смех швейцара, дворника, извозчиков, мальчишек.
– Баринок,- говорил старший дворник.
Много испытал Саранин горького. Потерял обручальное кольцо. Жена сделала ему сцену. Написала родителям в Москву.
“Проклятый армянин!” - думал Саранин.
Вспоминал часто: армянин, отсчитывая капли, перелил.
– Ух!
– крикнул Саранин.
– Ничего, душа моя, это моя ошибка, я за это ничего не возьму.
Сходил Саранин и к врачу, тот осмотрел его с игривыми замечаниями. Нашел, что все в порядке.
Придет, бывало, Саранин к кому-нибудь - швейцар не сразу впустит.
– Вы кто же такой будете?
Саранин скажет.
– Не знаю,- говорит швейцар,- наши господа таких не принимают.
На службе, в департаменте, сначала косились, смеялись. Особенно молодежь. Традиции сослуживцев Акакия Акакиевича Башмачкина живучи.
Потом стали ворчать. Выговаривать.
Швейцар уже стал снимать с него пальто с видимою неохотою.
– Тоже, чиновник пошел,- ворчал он,- мелюзга. Что с такого получишь в праздник?
И для поддержания престижа Саранину приходилось давать на чай чаще и больше прежнего. Но это мало помогало. Швейцары брали деньги, но на Саранина смотрели подозрительно.
Саранин проговорился кое-кому из товарищей, что это армянин нагадил. Слух об армянской интриге быстро разошелся по департаменту. Дошел и до их департаментов…
Директор департамента однажды встретил в коридоре маленького чиновника.
Тогда сочли необходимым доложить. Директор спросил: - Давно ли это?
Вице-директор замялся.
– Жаль, что вы не заметили своевременно,- кисло сказал директор, не дожидаясь ответа.- Странно, что я этого не знал. Очень жалею.
Потребовал Саранина.
Когда Саранин шел в кабинет директора, все чиновники смотрели на него с суровым осуждением, С трепетным сердцем вошел Саранин в кабинет начальника.
Слабая надежда еще не покидала его, надежда, что его превосходительство намерен дать ему весьма лестное поручение, пользуясь малостью его роста: командировать на всемирную выставку или по какому-нибудь секретному поручению. Но при первых же звуках кислого директорски-департаментского голоса эта надежда рассеялась, как дым.
– Сядьте здесь,- сказал его превосходительство, показывая на стул.
Саранин взобрался кое-как. Директор сердито посмотрел на болтнувшиеся в воздухе ноги чиновника. Спросил:
– Господин Саранин, известны ли вам законы о службе гражданской по назначению от правительства?
– Ваше превосходительство,- залепетал Саранин и молебно сложил ручонки на груди.
– Как осмелились вы столь дерзко идти против видов правительства?
– Поверьте, ваше превосходительство…
– Зачем вы это сделали?
– спросил директор.
И уже не мог ничего сказать Саранин. Заплакал. Очень стал слезлив за последнее время.
Директор посмотрел на него. Покачал головою. Заговорил очень строго:
– Господин Саранин, я пригласил вас, чтобы объявить вам, что ваше необъяснимое поведение становится совершенно нетерпимым.
– Но, ваше превосходительство, я, кажется, все исправно,лепетал Саранин,- что же касается роста…
– Да вот, именно.
– Но это несчастье не от меня зависит.
– Не могу судить, насколько это странное и неприличное происшествие является для вас несчастием и насколько оно от вас не зависит, но должен вам сказать, что для вверенного мне департамента ваше удивительное умаление становится положительно скандальным: уже ходят в городе соблазнительные слухи. Не могу судить об их справедливости, но знаю, что эти слухи объясняют ваше поведение в связи с агитацией… Согласитесь, департамент не может быть местом развития армянской интриги, направленной к умалению русской государственности. Мы не можем держать чиновников, которые ведут себя так странно.
Саранин соскочил со стула, дрожал, пищал:
– Игра природы, ваше превосходительство.
– Странно, но служба…
И опять повторил тот же вопрос: - Зачем вы это сделали?
– Я сам не знаю, как это произошло.
– Что за инстинкты! Пользуясь малостью вашего роста, вы можете легко укрыться под всякою дамской, с позволения сказать, юбкой. Это не может быть терпимо.
– Я никогда этого не делал,- завопил Саранин.
Но директор не слушал. Продолжал:
– Я даже слышал, что вы это делаете из сочувствия к японцам. Но надо же знать во всем границу.