Фанатка
Шрифт:
— Я теперь понимаю. Но, — Дина повела плечами и понизила голос, отчего стала похожа на пятнадцатилетнюю Анжелу, которая о чем-то сговаривается с подружкой, — давай притворимся, будто ничего этого не было.
— Ты неуемна, Дина.
— Никаких сожалений, ты помнишь? Если видишь то, что тебе нравится, бери.
— Ты желаешь поступать как Анжела?
— Это книга, по которой я живу, — заявила Дина.
— Мысль пугающая, но… — Питер покачал головой, размышляя: неужели оно все так просто закончится? Впрочем, разве у него есть выбор? —
— Отлично, — Дина просияла. — И знай, пожалуйста, что если однажды ты передумаешь…
— Насчет чего бы это? — перебил он, не желая понимать ее слова, всерьез обиженный ее настойчивостью.
Она отлично знала, что он понял.
— Так, ерунда, не обращай внимания. Мне нужно прочитать твою книгу.
— А мне нужно закончить правку.
Дина привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку — довольно-таки долгим поцелуем.
Питер надеялся, что она таким образом попрощалась.
Поймав его взгляд, Дина залилась краской.
— Черт! — прошептала она, отстранилась — словно вырвалась из объятий, хотя Питер и не думал ее обнимать, — и поспешила прочь. — Я позвоню, когда закончу, — крикнула она, обернувшись на ходу. — Скажу, на верном ли ты пути.
Питер прощально махнул рукой и остался стоять, глядя ей вслед. В мозгу билась одна-единственная мысль: «Как жаль, что она уже уходит».
Что сыплют в воду
Джулианна спешила на работу, тащила за собой дочку. «По крайней мере хоть сегодня Кимберли без „сыра“ на голове», — мысленно отметил Питер, прихлебывая из кружки кофе.
— Пока, папа, — звонко попрощалась Кимберли.
— До встречи, Тыковка, — отозвался он.
Джулианна крепко поцеловала мужа в губы, сжав его лицо обеими руками.
— Кое-кому не мешает побриться, — заметила она. Прошло уже несколько дней, как Питер возвратился из Мэдисона. Однако он работал — а во время работы все прочее отступало на второй план. Жизнь останавливалась. Если бы не Джулианна, он, вероятно, даже душ бы не принимал и питался бы кое-как. Пил бы кофе да стучал на клавиатуре, а к ночи глотал бы сильное снотворное, чтобы погасить действие кофеина.
— Давай так договоримся, — произнес он полушутливо, — я побреюсь, если и ты побреешься.
Джулианна удивилась, затем на ее лице расцвела соблазнительная улыбка, когда она прикинула, что это воистину взаимовыгодное предложение.
— По рукам! — сказала она, вновь поцеловав мужа, и прошептала: — И что такое сыплют в воду в Мэдисоне?
— Там есть фабрика по производству «Виагры», — отшутился Питер. — Отходы сбрасывают в месте городского водозабора.
— Все, мы побежали, — сказала Джулианна, беря Кимберли за руку.
Сначала — горячая вода. Чтобы размягчить щетину, чтобы не так было больно, когда скребешь бритвой по коже. Не мазохист же Питер, в самом деле. Как ни старался, он не сумел освоиться с электробритвой. Что бы там ни твердила реклама, а бритье электрической
Питер выдавил на ладонь здоровенный шмат геля для бритья, который тут же начал светлеть и делаться менее прозрачным — еще и на лицо не успели его нанести. Не без удовольствия вдыхая сильный запах ментола, Питер принялся круговыми движениями растирать гель по щекам, подбородку, по верхней губе, по шее, строго соблюдая раз и навсегда установленный порядок действий.
Затем он подержал тройное лезвие под струей горячей воды — из крана хлестал почти кипяток, обвариться можно, если сунешь руку. Даже зеркало запотело от возмущения. Теоретически, сильно нагретое лезвие должно растворять щетину, резать ее, как горячий нож — масло.
В теории — да.
Бритвенный станок начал путешествие у правого уха — вверх, против направления роста волосков. Затем вниз, вбок, чуть вперед, к носу. Точь-в-точь поездка по проселочной дороге среди холмов. Причем за каждым поворотом ожидает какая-нибудь неприятность — олень ли выбежит на дорогу, дождь ли вдарит, а то вдруг вывернет грузовик — да прямиком на тебя…
Когда брил подбородок, Питер порезался. Кровь смешалась с пеной, от чего цвет ее стал гораздо светлее обычного, но даже в запотевшем зеркале было видно розовое пятно.
Внезапно задрожали руки. Стало больно дышать. Питер выронил бритву, она ударилась о кафель на полу, насадка с лезвием отвалилась. Он схватился за края раковины, словно мир вокруг складывался и рушился на него, как будто пол под ногами уже проседал, и Питер отчаянно напрягал мускулы, чтобы удержать это все, не дать развалиться на части.
Вот что значило — вспомнить.
Рауль
Здесь повсюду был стойкий запах мусора и блевотины. Возможно, Питеру следовало задуматься о том, что это — предупреждение.
Он вышел на охоту за информацией. Занялся исследованием для будущего романа, как он называл это дело. Но сейчас вдруг задался вопросом: быть может, он все равно собирал бы сведения, независимо от книги, даже если бы не собирался ее писать? Вкус чуждого ему мира, который в ходе «исследования» открывался по-настоящему, а не намеками в Интернете, оказался неодолимо влекущим. Стоило начать, и Питер уже не мог совладать с любопытством.
На плече висела курьерская сумка — новехонькая, из буйволовой кожи: такая сумка могла принадлежать только жителю центральных районов города, и вид ее громко заявлял, что Питер больше не работает с девяти до пяти. Он без труда нашел адрес, который дал Джеффри Холливелл. Третья стрит, неподалеку от авеню Д. В Алфабет-Сити далеко на восток не уйдешь.
Он позвонил в квартиру, находившуюся в подвальном этаже, и стал ждать. Казалось, в подобном месте любая форма жизни должна замереть и не двигаться. Питер оглянулся через плечо, проверяя, так ли это.