Шрифт:
Ант Скаландис
Фанатик
Еще вчера резино-битумное покрытие стадиона от страшной жары было мягким, как пластилин, налипало на подошвы шиповок, и спринтеры, проклиная на все лады изобретателей этой дьявольской замазки, беспомощно разводили руками после объявления результатов, а сегодня небо стало серым, по стадиону гулял холодный ветер, намекая на приближение дождя, и покрытие сделалось в меру мягким и в меру пружинистым. Впрочем спринтеры все равно роптали на никудышные результаты и, все так же свято убежденные в свое потенциальной силе, с кислым
Ну а высотники... Да что говорить про высотников! Я их немало на своем веку повидал, сам высотник, и что-то не припомню, чтобы когда-нибудь мы были довольны сектором и погодой одновременно. То жарища, от которой поролон становится горячим, как сковородка, и ты на нем вроде жареной рыбки корчишься всякий раз; то - наоборот - холодрыга такая, что от прыжка до прыжка коленки ходуном ходят; то солнце в глаза, так что планки не видно, то ветер сильнющий сбоку - того и гляди на стойку начнешь налетать.
Вот и на этот раз: ветер, холод и покрытие отвратительное - высотники это дружно признали, потому что нынче избаловались, на тартане прыгать привыкли.
Я-то свое уже отпрыгал и сидел теперь на синтетической траве хоккейного поля, откинувшись на туго натянутую сетку ворот, хорошо так сидел, как в гамаке. С прыжками у меня сегодня не заладилось, никак не удавалось "попасть в разбег", хоть убей, и я закончил с более чем скромным для себя результатом 2,05.
В секторе после 2,15 оставались двое: горячий жутко самолюбивый Шурик Арченко, совсем ещё мальчишка, но спортсмен перспективный и потому любимец тренеров (вчерашний перворазрядник, он был сегодня без пяти минут "международником"), и - главный его соперник, опытный турнирный боец, прослывший однако неудачником - Борька Николаев.
Николаев прыгал мощно, но тяжело. Арченко летал, как птица, но в воздухе выделывал такие финты, что не только тренеры, но даже он сам не мог понять, мешает или помогает ему это техническое трюкачество. Дуэль обещала быть интересной, особенно после того, как оба на удивление небрежно примерившись к 2.18, сбили планку на этой отметке. Случайность такого поворота событий была очевидна для всех. И действительно, в следующей попытке Николаев технично и с запасом преодолел злосчастные 2.18. Но Арченко опять что-то перемудрил и сбил планку спиной в фазе падения. На такое способен был только Арченко. Его старый приятель Глеб Воронин шутил, что когда-нибудь Шурик прыгнет на 2.50, но в самый последний момент извернется и собьет планку рукой.
В третьей попытке Арченко подвели нервы. Нет ничего хуже, чем выполнять подряд две попытки, одна из которых последняя.
– Допрыгался Шурик, - мрачно заключил Глеб, присевший на траву рядом со мной.
– Теперь Николаев рекорд закажет.
Но Николаев рекорд заказывать не стал. Николаев был сегодня скромнее. Он просто попросил следующую высоту - 2.21.
– Начну потихонечку, улыбнулся он нам, - а там видно будет.
Отличное настроение было у Борьки. Назло погоде.
А ветер не унимался, стало зябко. Плотнее заворачиваясь в олимпийки и шелестящие болониевые курточки, мы сбились в кучу на сетке ворот, а он вышел к своей отметке в одних трусах и майке и, казалось, не чувствовал холода. Не помню, чтобы когда-нибудь Николаев прыгал одетым. Хотя нам и метателям разрешается выступать в "длинной" форме, Борька считал это недопустимым. Прыжок для него был священнодействием со всеми традиционными атрибутами, включая не только разные (на толчковой ноге - прыжковая, на маховой - беговая), но и непременно разноцветные шиповки.
Вот он начал разбегаться. Неповторимое зрелище: как будто не человек, а слон бежит. Мне всегда казалось, что Николаев смог бы ногами забивать сваи. И разбег в толчок он тоже переводил оригинально: резким мощным стопором подбрасывал тело вверх.
Но на этот раз у всех было одинаковое впечатление: будто нога Николаева провалилась. То ли яма там была, то ли покрытие оказалось податливым, как поролон. В общем, толчка не вышло, и планка, естественно очутилась на земле.
Николаев, злой, но спокойный, отошел на исходную позицию. Никто из нас ничего не понял, но обращаться с вопросами было нельзя. Уж это-то каждый высотник знает: минуты перед прыжком - это святые минуты, неприкосновенные.
Снова разбег, и снова он провалился, снова неудача. А лицо у Борьки было такое, словно он, усталый, измученный, идет не то что на личный - на мировой рекорд, не меньше. Тут уж все догадались, что Николаеву мешает что-то, И точнее всех заметил Глеб:
– Камешек ему, что ли, попал в шиповку?
– сказал он.
А Николаев прыгнул в третий раз. И все повторилось, только теперь он так старался, что сумел взмыть над планкой высоко, технично и только лишь пятками чуть задел эту проклятую черно-оранжевую змею. Планка ехидно потряслась и упала.
Николаев медленно встал с поролона, горько улыбнулся, махнул рукой и пошел к нам.
И только теперь все заметили, что он хромает. А может быть, и в самом деле, он только теперь начал хромать.
– Обидно, - сказал Николаев. И добавил: - Интересно, какая сволочь такие шиповки делает?
Он снял шиповку с правой толчковой ноги, и наступила тишина, глубокая, ватная, как после взрыва. И в этой тишине вдруг громко ахнула оказавшаяся рядом очень симпатичная, но никому не знакомая девица. А мы все стояли, проглотив языки.
Знаете, я на своем спортивном веку многое повидал: и желто-синие распухшие ушибы, и большие, рдяно пламенеющие ссадины, и жутковато вывернутые суставы, и даже один открытый перелом крупным планом. Но от этой шиповки, признаюсь, меня передернуло. Потому что я представил себе, как он в ней прыгал.
На прыжковых туфлях шипы делают не только на носках, но и на пятках, и вот один такой шип от мощного толчка в первой попытке пробил подошву и пролетел внутрь, наткнувшись, видимо, на что-то твердое в покрытии.