Фальшивые зеркала
Шрифт:
Я прохожу к лифту знакомой дорогой, нажимаю потайную кнопку. Лифт начинает подниматься.
Для программистов «Лабиринта» я сейчас невидим и неслышим. Но всё-таки я нахожу и обрываю все каналы контроля, оставляю на экранах застывшие картинки.
Не хочу зрителей.
Я сделаю то, что надо сделать. Но не устрою из этого шоу.
Тронный зал тоже пуст. И охраны нет… охраны, которую Император
Я обхожу зал. Заглядываю за серебристый металлический трон.
И вижу Императора.
Он сидит, скорчившись, подтянув колени к лицу, обхватив их руками. Совсем в человеческой позе. Была ли она задана изначально? Эта жалкая поза потерянного, замерзающего ребёнка? Эта возможность сидеть, укрывшись за троном, не реагируя на очередные группы игроков, на их шумные крики, на долгие выстрелы в упор, на возмущённые возгласы о том, что подобный скучный финал портит всё впечатление от интересной игры?
Почему ни одна из трёх команд, которые прошли на сотый этап, прежде чем «Лабиринт» был закрыт, не остановилась? Почему они стреляли в упор, стреляли долго, нудно, пока у Императора не кончался его огромный жизненный потенциал?
Или я спрашиваю себя не о том?
Или я боюсь спросить?
Император поднимает голову и смотрит на меня. Я жду. Быть может, он узнает меня. Быть может, его глаза вспыхнут ослепительным пламенем… безвредным для меня пламенем.
И тогда я снова отсеку лишнее.
Он смотрит на меня очень долго. Мне становится не по себе.
Потому что я помню эту позу. И кажется помню этот взгляд.
– Кто я? – спрашивает Император.
Я сажусь перед ним. Тёмный Дайвер во мне бормочет что-то о лишних проволочках, о необходимости решать проблемы без колебаний.
Но теперь я вправе не слушать этот голос.
– Почему ты перестал убивать? – спрашиваю я.
Он молчит, словно подбирает слова. Слова из своего небогатого запаса, из того, что он слышал от возбуждённых, рвущихся в бой игроков, из их перебранок и приказов…
– Не хочу.
– Почему?
Император пытается что-то сказать. И застывает.
Может быть, у него
И тогда он просто улыбается. Смущённо, виновато, растерянно.
Что случилось, когда он вырвался вслед за нами в изнанку Диптауна, в серый, размытый мир информационных потоков? Что он увидел, услышал, понял?
Может быть, только то, что мир не сводится к городу и саду, где он должен убивать и быть убитым?
Это в нас во всех. Ярость и ненависть. Агрессия и страх.
Без этого тоже нельзя – никак.
Но есть что-то ещё, и, наверное, это что-то – сильнее. Если оживающая программа ломает вбитые в неё инстинкты. Если она не отвечает ударом на удар.
Если программа спрашивает «Кто я?»
Я встаю и беру Императора за руку. Он послушно поднимается, вопросительно смотрит на меня.
Нельзя делать необратимых поступков. Но ими тоже кто-то должен заниматься?
– Сейчас, – говорю я. – Подожди…
Ему это неподвластно. Пока. Ещё настанет миг, когда ему станет подвластно всё.
Даже время, наверное.
Я толкаю стену дворца, толкаю открытой ладонью, и стена рушится. За ней не Императорский сад, за ней – Диптаун. Я делаю шаг, и Император шагает за мной.
Мы стоим на пригорке, и город перед нами – весь как на ладони. Это какой-то парк, один из сотен парков Диптауна.
– Это мир, – говорю я. – Мир – это любовь.
– Это мир, – повторяет Император, и в глазах его появляется свет. Но это совсем другой свет. – Мир – это любовь.
– Вот видишь, как всё просто? – говорю я. Улыбаюсь – и делаю шаг в сторону. Пора. Не надо говорить всё. – Счастливо! Живи!
– Кто я?
Ему всё не даёт покоя этот самый главный вопрос. Кто он… А кто я? Мне-то у кого спрашивать?
– Я, кажется, знаю, но ты ищи ответ сам. Так надо!
Бывший Император «Лабиринта» кивает, неуверенно озирается. И делает первый шаг.
– Пока! – говорю я. – Пока! Я пошёл! У меня миллион дел… а больше – не бывает!
Сентябрь-декабрь 1998 года.
Москва.