Фальшак
Шрифт:
– Уже бегу. Сей момент.
Шаталов грохнул трубку на аппарат, на ходу натянул штаны и теплую кофту. С космической скоростью он сбежал вниз по лестнице, увидел перед подъездом пожилого мужика в очках и темную машину с поднятым капотом. Через десять минут выяснилось, что у машины маслом забрызганы свечи. Устранив эту пустяковую неисправность, Шаталов получил вполне достойную оплату, а Михаил Михайлович сделался его добрым знакомым.
– Прокатимся? – спросил адвокат. – У меня время есть. А у тебя как с этим делом.
– Чего-чего, а времени хватает.
Шаталов залез
– У отца тоже была импортная тачка, «Фольксваген», – похвастался Шаталов. – Не новая, конечно. Я мог ее по винтику разобрать и собрать. А мать, когда отец сыграл в ящик, ее продала. Блин, до сих пор ей простить не могу. Свинья она после этого.
– Значит, автомобили – твое увлечение?
– Увлекаться нечем, – повесил нос Шаталов. – Тачки-то у меня нет.
– Ну, сегодня нет, а завтра, глядишь, появится, – загадочно улыбнулся юрист. – Кстати, ты уже завтракал? Вот видишь, и у меня крошки во рту не было. Тут одно кафе есть по дороге. Заглянем?
Кафе оказалось пивным погребком, где подавали холодное рыбные и мясные закуски и бочковое пиво, такое холодное, что ломило зубы. Юрист заказал себе омлет и чашку кофе, Шаталов, у которого разбежались глаза, взял литровый графин пива и чищеные креветки под майонезом. Когда графин опустел, Пенкин, не любивший долго ходить вокруг да около, позвал официанта, заказал еще пива и креветок для своего молодого друга и преступил к делу.
– Я адвокат, защищаю людей попавших в беду, – веско заявил Пенкин и для убедительности показал удостоверение Московской городской коллегии адвокатов. – И так уж получилось, что именно сейчас я представляю интересы некоего Леонида Бирюкова. Да, да, того самого человека, которого тебя заставляли опознать в прокуратуре. Он хороший человек, но попал в затруднительное положение. Только потому, что ты ночью во время перестрелки у гаражей увидел какого-то типа, который внешне немного, самую малость, напоминал Бирюкова. Но ты моего клиента, как честный человек, не опознал.
– А, вот вы чего… А сказали машину починить.
– Ну, мне просто хотелось познакомиться с тобой поближе. Понять, что ты за личность. Вижу, парень ты приличный. Вдобавок ко всему безлошадный автомобилист.
Нахмурившись, Шаталов раздавил вилкой креветку и размазывал по тарелке майонез.
– Они там в прокуратуре уже составили новый протокол, – сказал он. – Заставили меня его подмахнуть.
– Это дело поправимое, – улыбнулся Пенкин. – Как подписал, так и откажешься от показаний. Говорю же, пустяк. Плевое дело. А вот на этом пустяке ты сможешь хорошо заработать. Ну, деньги в наше время – навоз. А вот импортная тачка, вроде той, на которой ты только что прокатился, – это вещь. Плюс к тому немного наличных. Девочек мороженым угостишь.
– Это вы серьезно? – глаза Шаталова в полумраке погребка загорелись как угли. – Серьезно насчет тачки?
– Пенкин юмора не понимает и сам шутить не любит. Ну, новую машину предоставить тебе, конечно, не могу. У моего клиента деньги из ширинки не сыплются. А
– Я готов… Я сделаю… А что надо?
– Ты закусывай, и пиво пей, – кивнул Пенкин. – Детали после обсудим. И машину посмотрим. У меня одна тачка уже есть на примете. Хорошая.
– Простите, в вас стакана не найдется.
Покровский вздрогнул и поднял взгляд. Двое мужчин, несколько минут назад стоявшие поодаль, подошли к могиле сына. Тот, что в кожаных штанах, открыл калитку. Остановился, вытер кулаком покрасневший нос.
– Вот, пожалуйста, – поднявшись с лавочки, Покровский протянул свой пустой стакан названному гостю. – Оставьте себе. Мне он больше не нужен.
Панов взял стакан, сунул его в карман куртки. Прочитал надпись на надгробье, тяжело вздохнул и скорчил скорбную морду.
– Сына похоронили? – спросил он и шлепнул ладонями по бедрам, обтянутым кожаными штанами. Звук получался смачный. Будто бьешь по морде любимую женщину. – Это несправедливо, когда дети раньше родителей умирают.
– Несправедливо, – механически согласился Покровский, приметив на пальце Панова татуировку, напоминающую перстень с черепом на светлом фоне.
– Но где в этом мире хоть капля справедливости? – переключился на философский лад Панов. – Ищи ее с фонарями.
Он наклонился к земле, якобы поправить слегка завалившуюся на бок корзину с цветами, неосторожным движением смахнул с цоколя стакан с водкой, накрытый бутербродом. Стоявший за его спиной Валерий Ищенко, воспользовавшись тем, что внимание Покровского отвлечено досадным недоразумением, выудил из кармана плаща флакон с толстыми стенками из-под тройного одеколона. Флакон был наполнен каустической содой и плотно закупорен пробкой. К его горлышку Ищенко привязал короткий плетеный шнур из капроновой веревки, получилось что-то вроде кистеня.
– Ой, извините, – смутился Панов.
– Ничего, все в порядке, – сказал Покровский, посмотрев на разлитый стакан водки. – У меня еще есть грамм сто. Я налью.
Меньше всего сейчас хотелось затевать перебранку или пустой спор.
– Я виноват…
– Ничего страшного, – повторил Покровский и постарался перевести разговор на другую тему. – Скажите, у вас тут кто-то из близких похоронен?
Панов не ответил, он согнулся над могилой, доставая упавший стакан из-за цоколя памятника.
– У нас тут никого нет, – Ищенко шагнул вперед, держа правую руку за спиной. – Мы тебя ждали.
Покровский замолчал, не зная, что ответить. Он хотел поднять руку, чтобы защититься, но не успел даже пошевелиться. В следующее мгновение флакон прочертил в воздухе короткую дугу. Врезался в голову Покровского чуть выше виска и разлетелся вдребезги. Панов засмеялся. Он видел, как жертва неловко спиной, повалилась сначала на лавку, затем на мокрую землю. Удар оказался тяжелым, прицельным, он вырубил Покровского в одно мгновение. Но уже через минуту он очнулся от нестерпимого жжения на шее и левой стороне лица.