Фальшак
Шрифт:
– Ну, все еще впереди, – ободрил Герман Викторович. – Инкубационный период венерических болезней, бывает, затягивается на недели. Советую уже сейчас, не откладывая, найти хорошего венеролога.
– Я так и сделаю.
– Хорошо, если обойдется триппером. С сифилисом сложнее.
– Знаю, – кивнул Дашкевич. – Я пришел просить прощения. Я был не прав во всем. Эта поездка в Москву, эта женщина…
Дашкевич откашлялся в кулак и выдал хорошо отрепетированное выступление. Да, он последняя свинья и подлец. Да, осознает всю низость и глубину своего морального падения. Он не имел права вступать в половую связь
Тесть слушал молча, не выказывая никаких эмоций. Это добрый знак. Кажется, он ждал этого покаяния. Ведь, если разобраться, старому хрычу не хочется, чтобы его дочь осталась одна с ребенком на руках. Факт, не хочется. Впрочем, одиночество этой женщине не угрожает, она и с тремя детьми найдет себе хорошую партию. С таким-то отцом и остаться без мужа… Ревизия, которую Герман Викторович обещал устроить на комбинате минеральных удобрений, пока не начиналась. И это тоже добрый знак. Разумеется, тесть не забыл обещания натравить на Дашкевича ревизоров, но помедлил, дал зятю время, дал шанс задуматься о скорбных делах и придти с повинной головой. Которую, как известно, меч не сечет.
– Сладко ты поешь, я прямо заслушался, – сказал Герман Викторович. Видимо, он уже принял какое-то решение. – Ладно… Я тебе, конечно, не верю. Потому что знаю, что ты за хрен такой собачий. Но если хотя бы сотая доля того, что ты сказал, это правда… Что ж… Попробуйте с Верой начать с начала. Только не вздумай на этой неделе приезжать ко мне и просить у нее прощения. Она еще не остыла. Увидит своего так называемого мужа и разобьет о твою пустую башку подарочный сервиз на двадцать четыре персоны. Мне не репу твою жалко, как ты, наверное, догадываешься. Посуду жалко. Позвони сюда дней через десять, если у Веры будет настроение тебя слушать, приедешь. Все, больше не задерживаю.
– Спасибо, Герман Викторович, – Дашкевич прижал руки к груди и выразительно шмыгнул носом, будто собирался пустить слезу. – Вы даже не представляете, как я вам… То есть, как я вас…
Тесть раздраженно махнул рукой, и Дашкевич, не закончив фразы, пятясь задом и прижимая к груди руки, покинул кабинет. На злыдню секретаря даже не взглянул, промчался через приемную, вылетел в коридор, словно на крыльях. Чуть не бегом спустился к машине и велел водителю гнать на комбинат. Развалившись на заднем сидении, Дашкевич думал о том, что пройдет пара недель и его семейная жизнь склеится, все пойдет по-старому. А уже через месяц о том злосчастном эпизоде с фотографиями ни он, ни Вера даже не вспомнят. Но, главное, что Герман Викторович почти простил его. Впервые Дашкевич подумал о тесте с теплым чувством: все-таки он мужик свойский, не злопамятный. Мог бы зятя вместе с дерьмом сожрать, но нет…
Когда рабочий день подходил к концу, Дашкевич решил просмотреть сегодняшнюю корреспонденцию. Он выглянул в окно, увидел хорошо освещенную территорию комбината, приземистый корпус главного цеха, склад, машины, ожидающие погрузки. Задернув шторы, присел к журнальному столу, на который секретарь сложила письма и газеты.
Внимание
Взяв конторские ножницы, Дашкевич разрезал картон, вытряхнул на стол содержимое бандероли. Часы «Сейко» на металлическом браслете, водительские права и паспорт на имя Ивана Николаевича Золотарева, проживающего в поселке Лысьва Пермской области. Удостоверение главного технолога молочного завода, книжечка думского депутата. И еще черное портмоне с выдавленным на коже логотипом известной фирмы. Еще не веря тому, что случилось худшее, Дашкевич раскрыл портмоне, вытащил деньги, несколько неоплаченных квитанций на оплату стоянки автомобиля и сложенную вчетверо бумажку.
Буквы прыгали перед глазами. «В следующий раз присылай кого-нибудь поумнее». Подписи не было. Дашкевич поднялся на ноги, поднял руку и, размахнувшись, запустил в стену часы «Сейко». Хрустальное стекло разлетелось на тысячи мелких осколков. Он неверной походкой дошагал до секретера, заменявшего бар, открыл крышку и набулькал стакан водки пополам с томатным соком. Сморщившись от отвращения, влил в глотку коктейль, упал в кресло и прижал ладони к лицу. Когда зазвонил телефон, Дашкевич хотел не снимать трубку, но почему-то передумал.
– Ты получил мою посылку? – голос Бирюкова звучал спокойно.
Дашкевич на минуту потерял дар речи.
– И ты смеешь мне звонить после того, что произошло?
– Я просто защищался, – ответил Бирюков. – У меня не было выбора, не было время на раздумья. Он или я. Так стоял вопрос.
– Ты смеешь звонить, Господи… Ты уже расчлененный труп, который смердит на обочине дороги. И ты мне звонишь. Выпросить пощады? Это невозможно, ты обречен. Все слова не имеют смысла.
– Я звоню сделать деловое предложение.
– Этот человек был моим другом, – сказал Дашкевич. – Возможно, лучшим и единственным другом. Впрочем, до тебя все эти высокие материи, понятие «дружба» доходят, как до фонаря. В каком морге сейчас Серега?
– А с чего это ты решил, что он вообще в морге? Можешь не стараться, не искать его там, не обрывать телефоны. Тело прикопали возле леса. Земля сейчас холодная, труп сохранится лучше, чем в холодильнике.
Дашкевич слушал и не верил своим ушам. Он выдержал паузу, плеснув в стакан водки, сделал пару жадных глотков, но водка не брала.
– Я хочу знать, где его тело. Мне нужно похоронить Серегу на родине. На нашем кладбище, где лежит много его старых корешей. Ты покажешь место, где он лежит. По-хорошему или по-плохому, но покажешь. Пойми, я все равное его найду, но не обещаю легкой смерти ни тебе, ни твоим родственникам. А я умею держать слово.
– Если я соглашусь показать место?
– Умрешь легко и безболезненно. А твоих родственников вообще не тронут. Это неплохое предложение. Лучшее предложение, которое я могу тебе сделать.