Фактор Николь
Шрифт:
Никита Сергеевич пожал плечами. Вроде не беда… А если и беда, то не ему. Беда – Наташке, мужество – маме, все остальное – детям. Чужим.
– А если бы у вас был жених семнадцати лет, что бы вы с ним делали? – Почти два месяца Никита Сергеевич нагло пользовался служебным положением: лез в душу. Нет, он и раньше лез в душу. Но в тех, ранишних, предыдущих походах у него не было ничего личного. Попытка достать ребенка из души пациентки входила в методику. Это вообще-то был бренд клиники. Хотя Потапов-старший, как убежденный материалист, этой методики не признавал.
– Я не знаю. Любила бы его,
– А в чем разница? – забеспокоился Никита Сергеевич. Забеспокоился – а вдруг чесотка? Все-таки он был врач, а не плейбой. Хотя Ирина Константиновна считала иначе.
– Я не хочу семнадцатилетнего, а хочу, чтобы он был старше. Мне будет грустно умирать, зная, что я оставляю его надолго, – сказала журналистка и замерла, глядя на портрет Льва Толстого. Он висел за спиной Никиты Сергеевича назло и вместо. Назло Третьему съезду гинекологов. И вместо портрета Президента. Никита Сергеевич считал, что у Льва Николаевича по части рождения детей получилось лучше, чем у Президента. И значит, с него можно было брать пример… – Я не хочу такого маленького, – извиняющимся тоном сказала журналистка.
– Ладно, – согласился Никита Сергеевич. – А еще вопросы есть?
Вопросы были. Обычные. Людям, читающим газеты, было интересно знать, как сочетаются потенция врача и ежедневный взгляд в разнокалиберные влагалища. Еще людям было интересно знать, могут ли у двух белых родителей родиться черные (желтые, красные) дети. Встречал ли он в своей практике сиамских близнецов? Не отлучили ли их клинику от церкви за аборты? Рождаются ли дети индиго фиолетовыми и как их можно от этого отмыть?
– Спасибо, – сказала журналистка и достала из сумки пудру.
– Ага, – кивнул Никита Сергеевич. – Скажите там, пусть кто по очереди следующий заходит.
Никита Сергеевич попросил дверь не сердиться и закрыться тихо. Он сказал двери так: «Понимаешь, люба моя, у них – такая работа… если ты ее сейчас прибьешь, будет только хуже. На ее место придут миллионы. А вопросы будут те же…»
Дверь сказала: «Ты очень нудный, Никита. Ты такой нудный и правильный, что я иногда сохну. В результате из меня потом дует…»
Она еще пожала плечами, эта нахальная дверь. Но закрылась и снова открылась тихо.
– В общем, это я, – сказала журналистка. – Не «снова я», а просто я… В смысле, она…
– Я понял, – тихо ответил Никита Сергеевич и закрыл лицо руками. Это было самое удобное. Упор локтями в стол, спина сгорбленная, упавшая, бицепсы – в напряжении, пальцы – в волосах, подбородок – в запястьях. У Никиты Сергеевича были большие красивые руки. В них можно было прятаться, носить младенцев и укрываться от невзгод.
– Я действительно хотела, чтобы он был старше…
– Да. Я понял…
– Я пришла сказать, что люблю вашего сына. Я прошу его руки. Согласна на ногу, пупок, ягодицы и глаза. А что бы вы сделали на моем месте? – почти не отрывая слова друг от друга, проговорила она.
– Повесился…
– Но вы же не повесились, – укоризненно и капризно прошептала она.
Никита Сергеевич молчал. Тот факт, что он не повесился, был совершенно очевиден. И сейчас он немного об этом жалел. Ведь вываленный язык, обмоченные
– Я не знаю, что еще сказать, – призналась она.
– Я тоже. – Никита Сергеевич вздохнул и посмотрел на нее сквозь пальцы.
Считалось, что он на всех женщин смотрит именно так. Но это было заблуждение. Никита Сергеевич вообще не знал, как это. Как это – смотреть на женщин.
Что нужно вычленить сначала – ноги? Ее ноги были в джинсах. А Наташины – вспоминались сразу голыми, с разбитыми коленками и засохшими корками расчесов. Наташу с самого детства сильно кусали комары. А Никиту – практически никогда. Но он хотел бы… Чтобы чуть-чуть поплевать на укус, сморщить нос, подождать, пока вздуется небольшая дуля… Ноги Наташи всегда представляли для Никиты Сергеевича большой естествоиспытательский интерес.
А ноги этой женщины – нет. Но их нужно было рассмотреть. Или нет? Или лучше руки? Тонкие запястья, сухая кожа, черный лак (это что, модно?), длинные, тревожные пальцы. Она могла бы играть на музыкальных инструментах.
Хотя… У Наташи были короткие пальцы, но она все равно играла. И грызла ногти, которые могли бы удлинить, усилить визуальный эффект от ее маленькой пухлой руки.
Руки как руки. Что еще?
Глаза? Никита Сергеевич не знал, что нужно искать в женских глазах. Определить приход ребенка по глазам – это да. Это – сразу. За месяц до ультразвука. Но ребенка в глазах у этой женщины не было. Слава богу? Или нет? Был бы ребенок, пришлось бы все это принять без разговоров и подстраивать под однозначно принятое свою жизнь. Никита Сергеевич любил такой сценарий. Потому что хорошо знал. Только его и знал, если разобраться…
В глазах этой женщины был огонь. Неяркий, наверное не теплый. Деформированный, похожий на огонь в светофоре в яркий летний день. Такой себе свет, встроенный в будни.
Редкость? Никита Сергеевич не знал ответа на этот вопрос.
А кончик носа у нее снова стал синим.
Выдающийся цвет, выдающийся нос. Кажется, большая попа. Подбородок. Или даже два. Один – острый, другой – округлый и мягкий. Волосы цвета божьих коровок. Виноватая улыбка.
Очень странный феномен. Все женщины, которые оказывались рядом с Никитой Сергеевичем, улыбались именно так. Виновато. Иногда зрели вопросы: что именно они у него украли? Когда? И не проще ли вернуть, чтобы не улыбаться так беспокойно и неискренне?
– Я ношу с собой гвозди, – сказала она.
Николь. Фу… Никита Сергеевич никак не мог уговорить себя называть эту женщину по имени. Суббота – день анонимного приема. И вообще… Николь – это фу. Это как выращивание крокодилов в городских прудах.
– Вы их едите? – спросил Никита Сергеевич. Вопрос был глупый, но Потапов-младший плохо разбирался в применении гвоздей.
– Нет. Я прибиваю ими кепку. Или шляпку. Чтобы крышу не сорвало, – улыбнулась она.
Шляпки-кепки на голове у этой женщины не было. Гвозди оказались бракованными.