Фацеции

Браччолини Поджо

сухость и рационалистичность, сквозящую в его взглядах на

древность, а античные интересы нисколько не препятствовали

широте его отношений к миру – дальнему и близкому.

V

Ничто человеческое не было чуждо Поджо. С жадным

любопытством искал он новых источников знания, которые

могли расширить его знакомство не только с миром античным,

но и с миром современным. Когда во Флоренцию, где в то время

был собор и находился

папа Евгений, приехал человек с лицом,

сожженным солнцем, в экзотичном одеянии и стал просить папу

отпустить ему великий грех, отречение от христианства,

совершенный им где-то на берегах Красного моря под угрозою

кривого меча фанатиков-мусульман, Поджо немедленно

завладел субъектом и подверг его самому настоящему интервью.

Еще бы! Человек побывал в Сирии, в Индии, на Яве и еще бог

знает где. Это и был Никколо Конти, купец из Кьоджи. Дантов

образ Одиссея, непревзойденное в мировой литературе

воплощение пытливого духа, мужества и энергии в поисках за

новым миром, засверкал для Поджо всеми гранями в этом

странном человеке, заблудившемся среди интригующих и

переругивающихся монахов Флорентийского собора. Из

рассказов Конти перед насторожившейся, алчной фантазией

Поджо встал чудесный мираж, где природа, животные и люди

дразнили своей дико вины остью. Бродяжнические инстинкты

молодости проснулись с новой силой, и какими неинтересными

стали казаться ему вдруг его собственные былые

странствования по шаблонным странам старой Европы! Та часть

«De varietate fortunae», где рассказана эпопея Конти,

пополненная сообщениями двух других путешественников, один

18

из которых посетил Китай, другой – Абиссинию,– оба они

зачем-то тоже вертелись около собора, – написаны с

непривычным для Поджо подъемом. Недаром когда эти

страницы попали через некоторое время в руки Паоло

Тосканелли, то рассказ, в котором вылилось лучшее, что было в

Поджо, его пытливая любовь к миру, вдохновил вещие

предвидения Христофора Колумба.

Если интересы Поджо к далекому миру способны были

будить в его душе лирические чувства, то интерес к миру

близкому вызывал оценки вполне реалистические.

Мы видели, что между идеалом человеческого счастья,

который проповедовал Поджо, и практическим его

осуществлением – целая бездна. Говорится одно. Жизнь

устраивается по-другому. То, что говорится, окрашено и в цвета

стоицизма, и в цвета аскетизма. То, что делается, пропитано

красками эпикурейства.

Это противоречие – очень обычное у гуманистов. У

большинства

из них одна философия – для человечества, другая

– для себя. Люди великолепно знают о своем душевном

раздвоении. Лучшие из них, которые не хотят, чтобы оно стало

видно другим, не пишут. Таков Никколи. Не пишут и те, у

которых – бывают такие редкие исключения – раздвоения нет.

Эти предпочитают скромно и молча делать свое дело в жизни.

Таков Витторино да Фельтре, педагог. А проповедники

всевозможных добродетелей, которые в жизни весело попирают

их ногами, не стесняются и пишут. Таковы очень многие. Таков

и Поджо. Это – свойство эпохи переходной и полной

безостановочного брожения.

Противоречие, которое сказывается с особенной яркостью в

сфере вопросов морали, проникает и в другие области.

Способствует этому одна формальная особенность

гуманистической

литературы,

которая

недаром

культивировалась так усиленно: диалогическая форма их

трактатов. Когда нужно высказываться начистоту, диалог не

годится. Честная публицистика, искренняя проповедь с

диалогом несовместимы. Нельзя представить себе «Principe»

Макиавелли написанным в форме диалога. В диалоге есть что-

то принципиально беспринципное. Оттого он так популярен

среди людей, которые не любят прямых высказываний. Ведь

когда сейчас пытаются уловить истинную точку зрения того или

иного гуманиста, сколько возникает споров! Который из

19

собеседников, выведенных в диалоге, – их бывает несколько –

выражает взгляды автора? Может быть – этот, а может быть–

тот. А может быть – ни один.

Поэтому, когда Поджо говорит что-нибудь в письмах, все

более или менее ясно. Когда он говорит в диалоге, все более или

менее темно. С этими оговорками можно попытаться

приступить к характеристике его общественно-политических

взглядов, где мы найдем то же противоречие между заявлениями

и действиями.

Во времена Поджо Флоренция переживала важный этап

внутренней эволюции. Республика давно утвердилась.

Буржуазия победила и растворила в себе дворян. Буржуазия

победила и сокрушила рабочих как политическую группу. В

обоих этих столкновениях мелкая буржуазия – ремесленники – в

решительный момент была на стороне крупной – купцов,

фабрикантов, банкиров, которой принадлежало руководство, и