Face control
Шрифт:
– И как это она определила? – не могу удержаться. – Или ты при входе отрывок из «Евгения Онегина» продекламировал?
– Ничего я не декламировал. – Кирилл легонько вздыхает. – Откуда мне знать, как она это поняла. Воспитывался я действительно на Чайковском и Достоевском, наверное, это заметно. Может быть, просто по русской речи соскучилась, не знаю… Короче, пошли мы к ней домой в гости. Живет она, кстати, совсем неплохо, в высотном доме на набережной. Знаешь, где еще стоянка для яхт.
– Трахнул? – спрашиваю с подростковым интересом.
– Да трахнул, трахнул, успокойся!
– Ну и как?
– Нормально. Потом еще ее бойфренд
– И вы ее вместе…
– У тебя одно на уме, – Кирилл пресекает мои мысли. – Когда он пришел, мы уже давно всё закончили и чай пили. Поэтому я с ним о музыке поговорил и домой, в отель, двинул.
28
29 ноября, понедельник
Как всегда, неожиданно скоро заканчивается наше пребывание в этой арабской сказке. Мы успели неплохо отдохнуть, выспаться, загореть и посмотреть страну. Побывали в столице Эмиратов Абу-Даби, купили немного золотых украшений, посетили все приличные места в Дубае и окрестностях. В то же время повсюду в кондиционированном воздухе парит общая усталость от общения друг с другом. В большей мере это касается Кирилла и моей жены, а я, единственный конформист в компании, служу всего лишь проводником для их раздражения.
Сегодня мы рано проснулись и отправились в самую удаленную от нас часть страны, на побережье Индийского океана в эмират Фуджейра. Еще когда только собирались ехать, я спросил у араба, сдававшего нам автомобиль в аренду, можем ли мы пересечь независимый султанат Оман.
– Конечно, можете, – отвечал тот, не задумываясь. – Только вы не боитесь, что там вашу женщину украдут? Вот немец один полгода назад приезжал отдыхать, так у него в Омане жену и украли. Сколько потом искали, даже Интерпол подключили, а уехал домой в одиночестве.
Выслушав эту историю, мы решили не рисковать, но Света все-таки выразила свое мнение:
– Сказки это все. А если и правда, то откуда вам знать, может, фрау так сейчас довольна, что и думать не хочет о возвращении в свою унылую Баварию.
Я всегда поражался странно восторженному мнению европейских женщин о гаремах и сералях. Хотя, возможно, в этом заложено инстинктивное желание самки служить исключительно деторождению и ублажению прихотей своего самца.
– Женщины думают только о ебле, – подвел итог Кирилл.
Итак, мы мчимся со скоростью примерно 150 км в час в направлении Фуджейры.
– Между прочим, Фуджейра, – говорит Светлана, – это свободная экономическая зона.
– Свобода! – восклицает Кирилл. – Пусть экономическая, но свобода! – Он, как всегда, расположился сзади, постоянно просит остановить автомобиль, чтобы сфотографировать пустыню, горы, вырастающие тут и там минареты и придорожные ремесленнические рынки.
Кирилл фотографирует дотошно и тщательно, выбирая необходимый ракурс, расстояние и местоположение. В какой-то момент Света начинает раздражаться и говорит что-то вроде:
– Ты фотографируй, а мы в Фуджейру съездим и на обратном пути тебя заберем.
Кирилл старается не отвечать, но заметно сокращает свою охоту за красивыми видами.
Ведя машину по бесконечной ленте дороги, ухожу мыслями в глубь себя. Вспоминаются холодные улицы, лица соотечественников, застывшие в ожидании на остановках наземного транспорта. Оголенные кроны деревьев уныло смотрят в набухшее небо, первые снежинки маленькими белыми колючками сыплются
Последнее время я все чаще думаю о Бурзум, представляю, что она делает там, в готовящейся к морозам Москве. Пытаюсь вообразить, как она проводит время, по нескольку раз в день набираю ее номер. Чаще всего Бурзум нет дома. Когда я, наконец, застал ее, выяснилось, что они переехали к Вене. Я сказал, что мне не терпится увидеть ее, прикоснуться к ней, но, по-моему, ей было плевать. Чувствую, как начинаю грузиться из-за этого. Пытаюсь отрешиться, но ничего не получается, сознание постоянно рисует картинки из прошлого.
Я еду в свободную экономическую зону Фуджейра, пытаясь не вслушиваться в язвительные реплики моих спутников. С некоторым удивлением отмечаю, что уже испытываю самую настоящую ностальгию по Москве, промозглому русскому ветру, знакомым до боли стенам родного офиса и даже (совсем чуть-чуть) по красной роже моего родного инвестора Федосова. «В этом я весь, – думается мне. – Противоречивость натуры отражается в противоречивости желаний. Я всегда хочу того, что в данный момент недостижимо».
29
14 декабря, среда
Снег начался раньше, еще в ноябре, когда после раскаленной пустыни и теплого моря было особенно холодно и неуютно. В воздухе кружили грязноватые хлопья, под ногами хлюпало и чавкало снежное болото. Перечитывая свои старые стихи и прозу, я заметил, что, касаясь зимы, всегда сравнивал снег с болотом, унылым и беспросветным.
Вот и теперь возвращаюсь к мысли о безысходности Русской Зимы. Единственное, что есть в ней хорошего – мой день рождения и Новый год.
Как же наивно, по-ребячьи, веря, что все изменится к лучшему, ожидаю я эти даты! «После тринадцатого сяду на диету, буду бегать по утрам и ходить в спортзал, прекращу бухать и долбиться, обманывать всех вокруг, включая самого себя, вообще начну кардинально новую жизнь» – такие мысли греют душу и позволяют зажигать, не парясь.
Итак, сегодня – четырнадцатое. Еще на год я стал старше. Помню, в детстве все считал оставшиеся до праздника дни. В ночь накануне долго не мог уснуть, казалось, вот наступит день рождения, и начнутся чудеса. Бабушка пекла торт «Наполеон», мама готовила разнообразные угощения, собирались родственники. Как это ни странно, мне нравилось, когда гости опаздывали. Это значило, что хотя большинство уже сидит за праздничным столом и веселье в полном разгаре, кто-то еще придет, еще принесет шуршащий сверток с подарком, скажет мне, как я вырос, похорошел, и другие, не менее приятные слова. В этот день я все время был в центре внимания, как актер на сцене, а лицедействовать мне нравилось с самого раннего детства. Позже, в отрочестве, когда я начал исподволь пропитываться постепенно крепнущим цинизмом, праздник все равно не утратил сказочного очарования. Появились вино и девочки, танцы под охрипший двухкассетник Sharp, прогулки веселой ватагой по морозным ночным улицам, первые робкие поцелуи и объятия, эволюционировавшие в неумелый, но такой яростный школьный петтинг. Наверное, вследствие моего инфантилизма, не прекращающейся идентификации себя с ребенком и противопоставления «взрослому» социуму, я так и не стал относиться к празднику иначе.