Фабрика №22
Шрифт:
Когда он повышал голос, из его рта брызгала слюна. Так всегда было: он напрягал нёбо во время произношения, и слюна словно стреляла из-под языка. В детстве, он любил читать подобные морали мне перед сном. Я ложился головой на подушку, отец ставил стул напротив, садился и начинал свои влажные разговоры за мою гнилую душу. Я никогда не спал на сухом белье: сначала он забрызгивал всё своей слюной, а потом, когда гаснул свет, я заливал его собственными слезами. Мне совсем не помогало это, я просто не знал, куда деть боль и растворял её солью на
– Мерзкая ублюдина! Я думал, у тебя хватит сил сторчаться в подворотне, но ты и на это не способен. Ты способен только забирать чужое: здоровье, силы, любовь и превращать всё это в смердящую гниль! Ты никогда не причинишь себе столько боли, сколько причинил нам и всем тем добрым людям, что проникаются к тебе сочувствием и доверием по собственной наивности. Только потому, что они не знают, что творится в твоей грязной и тупорылой башке! Мы с матерью готовы извиняться перед каждым честным человеком на этой улице за своего конченого сына! За это бездушное исчадие ада! Я молю Бога о твоей скорой смерти! Каждая свеча в нашем храме стоит за твой упокой! Бог попускает твоё существование по собственному недосмотру, но однажды он всё увидит и извергнет на тебя собственный гнев!
Когда-то я верил в Бога. Даже молился ему украдкой, найдя старую бабушкину икону, которая вся выгорела на солнце. Я прятал её под подушку, но мать нашла её и рассказала отцу. Теперь все словесные прения, неизменно наполнялись религиозным смыслом. Отец быстро лишил меня Бога и спасения извне, объяснив, почему он никогда не поможет и не услышит коротким и лаконичным словом:
– Выродок! Когда твоё тело будут жрать черви, мы откроем с матерью бутылку вина, что храним с самого твоего рождения! И ждём, ждём, ждём!
Я сел на табурет за прилавок, обхватив голову двумя руками. Я просто кончался как человек. Мне было трудно дышать, а зрение сужалось в одну маленькую черную точку перед собой. Я часто задыхался к концу отцовских проповедей. Для отца это всегда было сигналом его победы. Он вновь победил и снова подавил меня.
– Ждём, когда ты сдохнешь и сделаешь хоть что-то хорошее в собственной жизни!
Смутно я услышал, как коротко прозвенел звонок над входной дверью. Может быть, кто-то вошёл, а может быть и нет. Я уже ничего не понимал и не слышал. Фигура отца как будто растворилась и исчезла.
Я вдруг почувствовал знакомый пряный запах, и моя дрожащая задыхающаяся от частых сокращений грудь, снова заработала и принялась жадно глотать фантомный кислород, наполненный спасительным ароматом, что вернул мне жизнь. Я чувствовал и наслаждался былой музой, что открыла мне сердце и подарила безответную любовь.
Мой рваный пульс потихоньку приходил в норму и вдруг я увидел до боли знакомый силуэт перед собой, всплывший, словно компьютерная голограмма в моем раненом воображении. Я всматривался в прекрасные очертания и пытался раствориться
Это была Сальма. Сперва я подумал, что умер. Я много раз мечтал, чтобы в моей жизни появилась суперспособность, с помощью которой я бы мог заставить отца исчезнуть в любой момент. И понимал, что подобное если и исполнится, то в другом мире, лучшем мире, что обязательно будет, когда настанет срок. И вдруг отец действительно исчез и появилась она…
Она смотрела на меня слабого и никчемного. Тихого и кроткого. Безвольного и жалкого. Смотрела молча, серьезно и одновременно чувственно, как может только она, моя любимая Сальма.
Я видел, как в Сальме зарождалась буря. Как рождалась воля. Как целая стихия огня покорилась ей и засияла бескрайним ореолом. Мой личный ангел-хранитель стоял передо мной и лечил мою искалеченную душу крыльями любви.
Я сидел на старом табурете за прилавком и смотрел на неё снизу-вверх как на божество. Потихоньку образ ангела-любви улетучился, и я увидел её искрометные карие глаза, пухлые розовые губы и пунцовые щечки. В одной руке у неё была синяя сумка, перекинутая через плечо, что оставила красный след от потертостей на её нежной коже вокруг плеча. В другой руке она держала солнечные очки за пластиковые дужки.
Она всё смотрела на меня, а я сидел затравленным ссутулившимся волчком и не находил в себе сил, сказать хоть слово, боясь, что вслед за ним, мираж исчезнет и вместо неё, вновь появится мой папаша.
– Ты сменил вывеску, – вдруг сказала Сальма мягким голосом, и я сильно-сильно зажмурил глаза, ожидая, что сейчас все обратится в порочную реальность моей жизни, и карета вновь превратится в тыкву.
Открыв глаза, я снова увидел её.
Она улыбнулась и обошла прилавок.
Моя коллекция пополнилась нежданным бонусом.
Сальма подняла свою бархатную руку и нежно погладила мою щёку.
Мне захотелось выть от удовольствия и стучать ногой от дикого порыва и изумления.
– Я очень хочу чтобы ты уехал отсюда, Брайан, – произнесла она шёпотом.
Я медленно поднял свои глаза и услышал, как разрываются небеса от её слов, что навсегда, разом, окончательно и бесповоротно изменили мою жизнь:
– Уехал вместе со мной…
Глава вторая.
Черный лебедь.
Часть первая. Между тьмой и светом.
Роза, что расцвела в навозе – погибла в комнатном горшке.
– Брайан, выгуляй Пончика!
– Утром я гулял с ним.
– Тогда почему он сидит под дверью и скулит?
– Не знаю, хандрит просто. Что у собак не бывает плохого настроения?
– Брайан, он уже час просится – прогуляйтесь. И держись подальше от Митча. Он снова жаловался. Не забудь взять пакеты, для уборки сам знаешь, чего.
– Жаловался? На что?
– На то, что наш Пончик невоспитанный, гадит, где придётся.