Эйзенхауэр
Шрифт:
Но еще хуже было то, что генерал не смог установить контакт с профессурой, которая определяла духовный климат университета. Эйзенхауэр, при умении находить взаимопонимание с людьми разного социального положения и образа мысли, всё же оставался солдатом, а потому стремился к максимальной упорядоченности и строгой дисциплине. Он не пытался навязать солдатчину профессорам и студентам славного вуза, которые привыкли к известной вольности нравов. Для части профессоров — знаменитых ученых, в том числе лауреатов Нобелевской премии, имена которых знал весь мир и которыми университет по праву гордился, опоздать на лекцию или даже забыть о ней было вполне естественным делом.
Президент считал своим долгом высказаться по поводу таких случаев — по крайней мере перед администраторами отдельных школ (отраслевых подразделений
Впрочем, последняя шутка имела под собой некоторые основания. Эйзенхауэр привык принимать срочные решения и требовал, чтобы доклады и предложения излагались в максимально краткой форме; профессора же предпочитали длительные аргументированные дискуссии, в которых взвешивались различные стороны проблемы, и во многих случаях решение вообще не принималось, так как аргументы сторонников противоположных взглядов были почти в равной степени весомыми.
Эйзенхауэр скучал на заседаниях университетского комитета — выборного собрания наиболее авторитетных профессоров. Он жаловался: «Наверное, нет более сложной проблемы во всём мире, чем подобрать нового декана из числа [работающих] в университете»{465}. Сам он считал недолгую работу в Колумбийском университете самым тяжелым периодом своей жизни{466}. Питер Лайон добавлял: «Для него попытка стать университетским президентом была абсурдом. Это было неправильно со всех сторон. Это было хуже, чем ошибкой. Это было жестокостью»{467}.
Пытаясь смягчить напряженность в отношениях с университетской профессурой и в то же время облегчить себе жизнь, Дуайт совершил непростительную ошибку — привлек к работе в качестве помощников двух отставных армейских офицеров, Кевина Маккэнна и Роберта Шульца, которым поручил заниматься административной текучкой, докладывая ему только о наиболее важных, сложных и спорных делах. Это в свою очередь вызвало возмущение профессуры — и потому, что в университете, как ей казалось, усиливался режим военщины, и потому, что президент стал менее доступен, ведь чуть ли не каждый профессор считал свое дело наиболее важным и требующим вмешательства на самом высоком уровне.
Оба офицера считали, что служат не университету, а лично Эйзенхауэру, и прилагали все силы, чтобы предохранить его от лишних забот, нередко беря на себя смелость решать сложные академические, учебные и административные вопросы. Хелен Кинг, секретарь президента, работавшая в университете многие годы, была шокирована поведением эйзенхауэровских помощников. Она рассказывала С. Амброзу: Эйзенхауэр «был полностью изолирован. У него был свой вход в кабинет, и мы не видели, как он появлялся… Если я договаривалась о приеме декана или какого-нибудь преподавателя, в девяти случаях из десяти Шульц говорил, как он любил выражаться: “Прикончи его”», — что должно было означать «любой ценой избавиться от посетителя»{468}.
В американской биографической литературе приводится масса других примеров того, насколько нехорошо сложились отношения Эйзенхауэра с университетской общественностью. Известия о генерале-самодуре, хозяйничающем в прославленном университете, во много раз преувеличенные, распространялись из университетского городка и по Нью-Йорку, и за его пределами. Хотя приводимые факты во многих случаях были достоверны, они преподносились в искаженном обрамлении и раскрывали только одну сторону дела. При этом редко обращалось внимание, что Эйзенхауэр с глубоким уважением относился к ученым, часто бывал на факультетах. Особенно его интересовала работа кафедр, связанных с историей и физикой. Столь контрастные интересы сам он объяснял тем, что именно
У Дуайта установились теплые отношения с лауреатом Нобелевской премии 1944 года физиком-атомщиком Исидором Раби, возглавлявшим физический факультет с 1945 по 1949 год, когда на нем работали еще один нобелевский лауреат Энрико Ферми и 11 будущих лауреатов. Когда Эйзенхауэр был президентом университета, Раби проводил исследование, которое привело к изобретению лазера{469}. Именно в это время он получил приглашение перебраться со значительным повышением зарплаты в Принстонский университет, где работал его близкий друг Альберт Эйнштейн. Эйзенхауэру удалось уговорить профессора остаться, используя аргумент, что в противном случае не только учебному заведению, но и его президенту будет нанесен тяжелый удар{470}.
Эйзенхауэр выступил инициатором создания при Колумбийском университете Института изучения проблем войны и мира и пытался убедить известного дипломата, историка и политолога Джорджа Кеннана возглавить его. Кеннан не дал согласия. В 1950 году Дуайт буквально переманил на должность директора института из другого весьма авторитетного учебного заведения — Йельского университета — авторитетного историка и политолога Уильяма Фокса, к тому времени известного серьезными трудами по истории внешней политики, автора термина «супердержава»{471}. В Колумбийском университете Фокс стал ведущим теоретиком самостоятельной научной дисциплины — истории международных отношений{472} и возглавлял институт до 1976 года.
Дуайт содействовал укреплению связей университета со средними учебными заведениями, переписывался с их руководителями, в частности с администраторами школы имени известного реформатора среднего образования Хораса Манна, для выпускников которой были выделены специальные стипендии {473} [14] .
Руководя Колумбийским университетом, Эйзенхауэр выступил с инициативой создания Американской ассамблеи, целью которой была защита принципов демократического общественного устройства. Она была основана на базе университета в 1950 году. Дуайт призывал многих своих знакомых присоединиться к организации {474} . Американская ассамблея существует и сейчас, проводит публичные дискуссии и исследования, публикует их результаты. Важнейшими темами ее проектов являлись ядерное разоружение, совершенствование здравоохранения, реформа пенитенциарной системы, распространение экономических знаний {475} .
14
В настоящее время эта школа, преобразованная в педагогический колледж, входит в состав Колумбийского университета.
Таким образом, Эйзенхауэр всё же оставил след в истории Колумбийского университета. Он, однако, до последних дней своей работы в нем тяготился и тем, что его не вполне понимает и воспринимает университетская элита, и тем, что он два с половиной года служил «внешним украшением» прославленного учебного и научного центра, не внося в его деятельность существенного вклада.
Привыкший к точному исполнению своих обязанностей, какими бы нудными они ни казались, Эйзенхауэр аккуратно знакомился с огромной корреспонденцией, поступавшей на его университетский адрес со всех концов страны{476}. Впрочем, с адресом иногда бывали смешные случаи. Так, один из авторов написал на конверте: «Конгрессу США. Генералу Эйзенхауэру в Колумбийском университете», — забыв или не зная, что Конгресс находится в Вашингтоне, а Колумбийский университет — в Нью-Йорке.