Евроняня
Шрифт:
Первым, понятное дело, ворвался Хреновский. Мгновенно углядел сидящую в кресле Нику, не обратив никакого внимания на торжественную шеренгу встречающих, стремительно пересек гостиную и бухнулся перед ней на колени.
– Фемина! Красавица! Белиссимо! Шарман! Файн! Зе бест!
– Здравствуйте, Зураб Ркацетелевич! – дружно грянули дети. – Рады вас приветствовать… – И недоуменно сникли, увидев, что Жан трагически машет руками.
Мажордом, как персона, политически подкованная, понял, что это никакой
Собаки тихонько завыли.
– Молчать! – махнул в их сторону, не оборачиваясь, видный депутат. И тут же продолжил: – Вера! Я не могу спать! Не могу есть! Я не могу спасать Россию!
Ника с сомнением поглядела на его сытое лоснящееся лицо, прикинув, что для спасения России не грех и похудеть, дабы быть поворотливее.
Хреновский набрал в грудь очередную порцию воздуха…
– А вот и мы! – радостно и громко провозгласил ЕВР, вводя под руки крупного седого старика явно кавказской наружности.
Жан сделал детям знак рукой.
– Здравствуйте… – тихонько пискнула дисциплинированная Марфа.
Петруша гордо промолчал, Дарик оглушительно тявкнул.
– Готовились-готовились к встрече великого человека, а как увидели – засмущались! – по-прежнему радостно улыбаясь, объяснил ситуацию ЕВР. – Знакомьтесь, это мои дети – Марфа и Петр, Жан, наш мажордом, а это – наша няня Вероника Владиславовна.
Старик церемонно поклонился, скользнул взглядом по двойняшкам, подозрительно покосился на собак и как крючками зацепился глазами за Нику.
– Зураб! Это она! – неловко и тяжело поднялся с колен Хреновский. – Какой типаж! Разве это не лицо всей России? Чистое, одухотворенное, патриотическое! Ты просто обязан ее написать! Я плачу!
– Напишу! – пообещал Ркацители. – Я всех напишу. Очень хороший ракурс, ты на коленях перед всей Россией. Это символично. Только… – Он задумался. – Где-то я уже это видел… А! Вспомнил! Это же моя скульптура – Ленин на коленях перед мировой революцией…
– Склеротик, – махнул рукой Хреновский. – У тебя наоборот – Ленин душит гидру мировой контрреволюции…
– В чем разница? – высокомерно осведомился Ркацители. – Главное, какой смысл вкладывает творец в свой шедевр. Когда я для Америки ваял Петра Первого…
– Ой, я вас узнала! – громко обрадовалась Марфа. – Вас по телевизору часто показывают! Вы все время Петров делаете! Я нашего Петьку вами пугаю: говорю, будешь зазнаваться – таким же станешь!
– Да, деточка, это мои работы, – самодовольно погладил Марфу по голове скульптор. – Разбираешься в искусстве, умница! Как, говоришь, тебя зовут?
– Марфа! – подсказал счастливый ЕВР. – В честь знаменитой Марфы Посадницы. А это сын – Петр. – Он выдвинул перед собой мальчика. – В честь нашего общего кумира, великого реформатора Петра Первого.
– О! – важно удивился
ЕВР благодарно и согласно кивнул.
Ркацители, повесив голову набок, внимательно разглядывал детишек. Отошел влево, потом вправо. Быстрым движением схватил двойняшек за руки и переставил к окну. Увидев, что вечернего освещения недостаточно, пошарил глазами вокруг, нашел выключатель, щелкнул клавишей. Гостиная озарилась ярким праздничным светом огромной хрустальной люстры.
– Вот! – патетично и громко воскликнул мэтр. – То, что нужно! Я буду их лепить!
Почтительное молчание было ему ответом. Собравшиеся понимали, что присутствуют при уникальном событии – рождении новой шедевральной идеи.
Первой не выдержала Анжи. Она громко, во всю пасть, зевнула и подошла к скульптору. Подняла любопытную рыжую голову, высунула длинный ярко-розовый язык и выразительно произнесла: «Ав».
– Собаки? – вопросительно поднял кустистые брови Ркацители. – Неожиданный ход. Надо подумать.
Он стоял посередине комнаты, высокий, крупный, седой, сам – живая скульптура, и напряженно размышлял.
– Да! – снова вскрикнул он. – Я скажу новое слово в прочтении русской истории! Петр Первый и Марфа Посадница. Символ нерушимого единства партии и народа.
– Какой партии, НДПР? – заинтересовался Хреновский.
– Молчи, невежа! – прогремел художник. – Марфа Посадница была представительницей одного из первых прообразов политических партий. Петр же, наш великий и могучий Петр, делал все для того, чтобы русский народ встал на одну ступень с образованными народами Европы.
– Слушай, Зураб, – нимало не смутился Хреновский. – А может, все-таки наоборот? Марфа, как женщина из народных глубин, пусть символизирует народ, а Петр – правящую партию. Мне кажется, такая трактовка в нынешней политической ситуации более уместна.
– Думаешь? – Ркацители пожевал сухими губами. – Пожалуй. А впрочем, – он снова пристально взглянул на застывших детей, – какая разница? Если народ и партия едины, кто из них кто – не так уж и важно.
– Гениально! – выдохнул восхищенный ЕВР.
– Да-да, – согласился скульптор, – конечно. – Его мысли, это видели все, парили уже не здесь. Их высокий полет вершился в неведомых, недоступных обычному сознанию далях и весях. – Бойль и Мариотт! Станиславский и Немирович-Данченко!
– Минин и Пожарский, – робко подсказала Ника.
– Именно! – внимательно посмотрел на нее Ркацители. – Марфа и Петр будут тоже стоять на Красной площади. И своим величием затмят эти уродливые, низкопробные фигуры!
– Постойте… – Ника, получившая нежданное одобрение, осмелела. – Но они же – дети! Они – маленькие!