Евпраксия
Шрифт:
В этом шумном застолье только два человека не принимали участия в разговорах. Они сидели за столом напротив и молча рассматривали друг друга. Евпраксия иногда улыбалась и вызывала ответную улыбку. Она поняла, что у Генриха кроткий нрав и доброе сердце, что он должен любить природу и животных. Евпраксия не ошиблась. Генрих и впрямь любил то, что в жизни окружало селянина. В часы застолья Евпраксия и Генрих не обмолвились ни словом, они не знали иной речи, кроме своей. Однако и молчаливое общение не прошло даром: им было приятно видеть друг друга.
Но уже Анна и Всеволод поговорили меж собой и князь благословил жену и дочь на поездку, но не в Берестово, а в Предславино, кое было поближе. Да и другой резон оказался у Всеволода.
– В
Уже на другой день ранним утром Анна, Евпраксия и Вартеслав в сопровождении десяти воинов покинули Киев. Село Предславино, которое было в полпоприще езды от стольного града, было любимо великими князьями как тихая обитель. Всего тридцать изб, большой рубленый княжеский дом на холме, часовенка – все обнесено острокольем и рвом с водой. Начало Предславину положила великая княгиня Ольга. В разное время приезжали в село великие князья поохотиться в окрестных лесах или в степном приволье за речкой Рось. Особенно часто бывал здесь князь Святослав с княгиней Одой и сыном Вартеславом. Сюда князь возвращался из военных походов, иногда привозил сокровища, добытые в сечах. Часть из них до сих пор лежала в тайниках княжеского дома. За ними и приехал Вартеслав. В селе его ничто не стесняло исполнить поручение матушки, достать сокровища и увезти в Германию. Сказал же князь Всеволод, что это достояние вдовы великого князя.
Анна и Евпраксия забыли о Вартеславе и были поглощены своими заботами. В просторном доме им никто не мешал собирать плоды с дерева иранской мудрости. Еще в первые годы замужества, приезжая в село, Анна попросила дворовых изготовить из войлока истукана. Она же сама обозначила на нем нужные точки. Теперь истукан был внесен в светелку и подвешен на матицу.
В просторном и светлом покое Анна и Евпраксия вдвоем. Обе одеты в легкие сарафаны, застыли возле истукана. Он весь переплетен сыромятными ремнями, и многие места на нем окрашены в разные цвета. Княгиня рассказывает о их значении.
– Древние врачеватели и маги Ирана нашли у человека множество гнезд, в которых живут разные птицы. Тут кроются птицы разума и жизни. – И Анна показала на виски. – Разорить их доступно, лишь надо помнить, что только зловещих птиц нужно убивать. – Анна стремительно крутнулась и двумя перстами правой руки ударила истукана в висок. Да тут же развернулась в другую сторону, и левая рука ее мелькнула молнией. – Если ты искусна в ударах, враг тебе не страшен. Здесь живет птица сна, – продолжала Анна и показала на шею, где проходит сонная артерия. – Ударив в нее, ты повергаешь человека в долгий сон. Есть птицы души, огня и страсти. Вот они. Их нельзя убивать. Их можно усладить только лаской. И птиц жажды и желания не всегда нужно трогать. А вот похоть спряталась в этом гнезде, и о ней надо всегда помнить – она зловеща… – Руки Анны, то левая, то правая, точно посылали стрелы-персты в те гнезда, где таились хищные птицы. Она – охотник, глаза прищурены, губы сжаты, все тело – сгусток силы и ловкости.
Евпраксия смотрела на матушку зачарованно. Никогда она не видела ее такой похожей на молодую кису, играющую с мышкой. Евпраксии было смешно и пугливо. «Господи, да разве я смогу когда-нибудь так!» Но оторопь была короткой. Евпраксия забылась и неотрывно следила за полетом рук матушки, за ее движениями. И все это показалось ей неким древним танцем. Легко и точно нанося удары во все гнезда, она была неутомима. Сила полета «стрел» прирастала, они мелькали и иногда были невидимы в полете. И неведомо было, какую цель Анна поразит в следующий миг. Истукан кружился, взлетал, а Анна продолжала безошибочно разорять гнезда, где таились птицы зла и насилия, птицы похоти. И прошло, может быть, час или больше, когда Анна наконец
– Матушка, ты утомилась? Не надо бы. Я как в темном лесу побывала: сказочно, а непонятно.
– Полно, доченька, это не лес и не сказка. Тут все просто. И я не утомилась. А показала я тебе то, чему ты в малой толике должна научиться.
– Ой нет, матушка, такое мне непосильно.
– Посильно, коль прилежна будешь. И всего-то две недели от зари до зари. И ты еще обойдешь меня. И запомни, что тебе легче, чем было мне. Осана ведь только поведала о птицах и о гнездах. Показала, где их найти. И я сама копила умение. У меня не было истукана, я всему училась украдкой.
– Матушка, но ты другая, ты сильная, а я…
– Полно, Евпракса, не серди меня! Уж я ли твоей резвости не знаю. В тебе дюжина таких, как я. И равных среди сверстниц нет. Не ты ли векшей на деревья в Берестове взлетала? А кто тебя в беге обгонит? Ты и с отроками тягалась: кто дальше палку или камень на Днепре забросит.
– Но стрелы я не пускала. И коня на скаку не сдержу.
– И я не управлюсь с ним. Да кончим воду толочь в ступе. Мне лучше знать, что ты стоишь, родимая. А теперь вставай рядом и делай как я. Сожми вот так длань, выпусти два перста. И помни, что они у тебя крепче дерева. Повтори: крепче дерева, крепче камня!
– Крепче дерева, крепче камня.
– Теперь ударь в мои ладони. – И Анна выставила руки перед Евпраксией. – Ударь же! Правой и левой, правой и левой!
– Но, матушка, тебе будет больно.
– Я стерплю. Ударь же!
Евпраксия вяло ударила правой рукой и совсем неохотно левой. Анна улыбнулась:
– Плохо, родимая, а ты можешь лучше. Ну, еще раз.
Евпраксия стояла перед Анной виноватая и жалкая. На глазах у нее появились слезы.
– Не заставляй, матушка! Не заставляй! – закричала она.
– Ведаю: ты мягкосердая. Но и это нужно одолеть. Ударь же!
И что-то изменилось в лице Евпраксии. Анна пока не знала, не поняла, но почувствовала: сейчас разразится буря. Да так и было. Княжна знала, что ослушаться матери не следует. Ведь она желает ей добра, жаждает защитить ее перед лицом грозящей опасности, а она придет неизбежно. Однако ударить мать, даже на пользу учению, она не могла. А вот недруга… Недруга она бы попыталась наказать, насколько хватило бы сил ударить, свалить, растоптать. И в ее пылком воображении возник образ печенежского князя Акала, который пытался надругаться над ее матушкой. Евпраксия стремительно повернулась к истукану, увидела в нем ненавистного Акала и с силой, раз за разом нанесла несколько ударов в виски, в шею, под сердце и туда, где у христианина душа. Пальцы пронзила острая боль, она готова была закричать, но стиснула зубы и продолжала наносить удары по гнездам, где таились коварные птицы, пока Анна не обхватила ее за плечи и не отвела от истукана. Она усадила дочь на скамью, покрытую алым бархатом, и принялась гладить ее по голове. Евпраксия плакала, но, как показалось Анне, не от боли в пальцах, в руках, а от внутренней раны, нанесенной ей жестоким расставанием с детством. Княгиня дала дочери выплакаться, растерла ей пальцы, избавив от боли, и тихо сказала:
– Ты разумница, родимая. Ты прошла муки. И я знаю, на кого ты ополчилась. Так и нужно, только так!
Мать и дочь посидели молча. Им было хорошо. Княгиня подумала, что, может, напрасно затеяла утруждать Евпраксию: не к диким же народам она уезжала. Однако Анну одолели сомнения. Бесспорно, она должна научить дочь защищать свою честь. Что ж, Анне суждено будет узнать, что ее дочь окажется среди таких же дикарей без чести и совести, каких и в племенах кочевников мало. И пока Анна решала, нужна ли ее дочери иранская магия, Евпраксия сама выбрала путь.