Евпраксия
Шрифт:
Венценосец сказал:
— Вы прекрасно выглядите, сестра. Монастырский быт вам на пользу.
— Благодарна за похвалу. Но ответить тем же — значит оказаться неискренней. Ваше величество, вы могли бы быть и румянее, и свежее. Видимо, едите слишком много скоромного. И не бережёте себя.
— Ах, беречь себя! — отмахнулся он. — Каждый день приносит какие-то неприятности. И ни в чём не вижу успокоения.
Адельгейда выразилась понятным образом:
— Надо жить по заповедям Христа, и тогда не будет поводов для сомнений.
Император развёл руками, закатил глаза и демонстративно
Оба церемонно проследовали в покои настоятельницы. Резвые монашки торопливо накрыли обеденный стол. Брат с сестрой выпили вина и, обменявшись несколькими дежурными фразами, перешли наконец к главной теме.
— Что вас привело в Кведлинбург? — обратилась к брату бывшая принцесса. — Я не столь наивна, дабы полагать, будто вами двигало исключительное желание навестить меня...
— Нет, ну почему же! — вырвалось у Генриха, но потом он сам почувствовал, что переиграл, и весело рассмеялся. — Да, не стану спорить: побудило меня к поездке очень важное дело... Говорят, в вашем монастыре проживает и учится дочь великого князя Киевского?
— Совершенно верно. Через две недели Евпраксия примет католичество и уедет от нас, чтобы обвенчаться с Генрихом Длинным. Свадьба назначена на двадцать второе августа.
Самодержец закинул ногу на ногу, поболтал носком сапога и негромко бросил:
— Свадьбы этой быть не должно.
— Как?! — воскликнула аббатиса. — Вы меня пугаете.
— Я решил женить на русской моего старшего, Конрада. Мне необходим союз с Киевом. Для похода на греков, на Константинополь.
Адельгейда разнервничалась, отодвинула от себя серебряную тарелку и побарабанила пальцами по столу.
— Но жених и невеста поклялись перед алтарём, что обручены. Свадьбу отменить может только смерть одного из них.
Генрих усмехнулся:
— Что вы предлагаете? Отравить маркграфа?
Женщина ответила резко:
— Не паясничайте, ваше величество! Вы прекрасно поняли мою мысль. Клятва у алтаря священна. То есть принадлежит Всевышнему. Ни один из смертных не имеет права посягнуть на неё.
Император кивнул:
— Да, согласен. Но ведь я — помазанник Божий. Значит, не простой смертный. И такое право имею.
— Не берите на себя слишком много, брат. Как бы не пришлось впоследствии каяться. Или вы забыли Каноссу?
— Хватит! — оборвал её венценосец. Помолчал и добавил более спокойно: — Не напоминайте о моей слабости. Я был слишком молод. Вместо военного вмешательства совершил паломничество... Глупость несусветная!.. Добиваться своего можно только силой. Уважают сильных. А на слабых плюют... — Поднял кубок с вином. — Предлагаю выпить за здоровье моего наследника Конрада и его будущую невесту, кем бы ни оказалась она!
Адельгейда ничего не произнесла и в молчании сделала несколько глотков. Самодержец продолжил:
— А теперь я, по крайней мере, мог бы посмотреть на твою киевлянку?
— Так ли это важно, ваше величество? — усомнилась она.
— Уж не думаете ли вы, что я съем её, словно каплуна? — улыбнулся Генрих. — Не тревожьтесь, ваше высокопреподобие: у меня имеются отдельные недостатки, но в каннибализме уличён ещё не был. Хоть кого спросите!
Неохотно Адельгейда позвонила
Поклонившись, Ксюша заговорила на хорошем немецком:
— К вашим услугам, матушка Адельгейда.
Та ответила хладнокровно:
— Я хочу представить вашу светлость императору Священной Римской империи, королю Германии, Генриху Четвёртому, по его просьбе. Августейший брат мой выразил желание познакомиться с дочерью великого князя.
Кровь ударила в лицо русской. Вся затрепетав, преклонила колено и с невероятным трудом выдавила приличествующие слова:
— Ваше величество... это для меня честь... я благодарю...
Самодержец протянул ей руку для поцелуя. Евпраксия коснулась пальцами кисти венценосца, чтобы поднести к губам, но внезапно вскрикнула и отпрянула: между перстами промелькнул электрический разряд, как миниатюрная шаровая молния.
Немец улыбнулся:
— Что, ужалились? Это ничего, так со мной бывает... Встаньте же с колена. Не смущайтесь, душенька. Поднимите голову. Я хочу рассмотреть как следует ваше личико.
Помня ужасы и нелепицы, постоянно рассказываемые о германском правителе, Ксюша была готова упасть без чувств. Но, собрав остатки воли и мужества, медленно, с усилием, подняла голову и взглянула в глаза этому чудовищу, дьяволу во плоти, ненавидящему Святую Церковь и погрязшему в самых изощрённых грехах...
...и увидела приятного, умного мужчину, благородного и изящного, может быть, с излишне бледным лицом, с тёмными кругами под нижними веками, но с такой гипнотической силой во взоре, мощью и каким-то всевластием, исходящим от его существа, что она не могла ни пошевелиться, ни произнести что-нибудь осмысленное...
Их взаимное изучение длилось, наверное, менее секунды. А потом у него на губах вновь возникла улыбка:
— В добром ли здравии ваш отец, князь великий Всеволод?
— Слава Богу, пожаловаться нельзя. Около месяца, как с оказией местные купцы привезли мне из дома весточку. Писано сестрицей Екатериной. Вся родня жива, а родители подтверждают благословение на моё венчание с графом фон Штаде.
— С лёгким ли сердцем вы вступаете в этот брак? Мил ли вам жених?
Евпраксия как будто ожила:
— Несомненно, ваше величество. Генрих Длинный — замечательный человек и бесстрашный рыцарь. Часто пишет мне. И не реже трёх раз в году радует визитом. Я стараюсь учиться и работать на совесть, чтобы стать достойной супругой моего нареченного.
— Да, успехи великой княжны более чем заметны, — подтвердила сестра императора. — И от главной её наставницы, Эльзы Кёнигштайн, слышу одно хорошее. А ведь Эльза — дама очень строгая и не спустит ни малейшей провинности.