Евпраксия
Шрифт:
— Одного ответа у меня нет. Кто богаче, тот живёт весело. Кто беднее — печальнее. А бывает наоборот. Как везде. Просто к нашему брату, иудею, зачастую относятся плохо. Хуже, чем в Киеве.
— Отчего же так?
— Злобы в людях больше. Предрассудков и нетерпимости. Заставляют нас пришивать к одежде жёлтую полосу и носить колпак с рогами, чтобы точно видеть, что идёт чужак. Именно его надо бить в случае погрома. Оттого и бежим кто куда — либо на запад, к гишпанцам [13] , либо на восток, к ляхам [14] и русичам.
13
гишпанцы —
14
ляхи — поляки.
— Понимаю... А скажи, как зовётся стольный град Германии — вроде нашего Киева?
— Но такого у немцев нет.
Ксюша в удивлении вытянула губы:
— Разве так возможно? Где живёт их король?
— Генрих Четвёртый, с твоего позволения, проживает в замке у себя во Франконии. Часто приезжает в другие герцогства. А столицы нет, так уж повелось.
— Надо же! Престранно, — покачала головой девочка и, подумав, ещё спросила: — А каков он, этот король? Ты его живьём видел?
— Видел, как твою светлость. Он высокий, стройный, держится в седле прямо. Взгляд — как молния... Про него разное болтают. Вроде бы заметит девушку пригожую — и увозит к себе в опочивальню. Ночь потешится — и зарежет. А ещё, говорят, будто не признает христианский Крест... Но не надо доверять сплетням: на торговой площади всякое услышишь.
Евпраксия перекрестилась:
— Ох, не дай Бог встретиться с таким! Ничего, в случае опасности Генрих Длинный, мой жених, меня защитит. Как ты думаешь, Лейба?
— Защитит, наверное. Если Генрих Четвёртый его не погубит...
Накануне отъезда князь пригласил Опраксу к себе, долго наставлял, говорил, что в семейной жизни надо слушаться во всём мужа, не перечить и не скандалить, соблюдать местные обычаи, деньги зря не тратить, а детей воспитывать в строгости и богобоязни.
— Тятенька, ответь, — задала ему вопрос дочка, — а коль скоро Генрих Длинный не окажется мне по сердцу, будет невоспитан и груб, а ещё, паче чаяния, бить начнёт и куражиться, — как мне поступить? Ворочаться домой без спросу или же терпеть до последнева?
Озадаченный Всеволод посмотрел на неё внимательно, и кривая, рассечённая левая бровь придала его лицу выражение ещё большего удивления. Подойдя поближе, он провёл ладонью по её волосам, чуть волнистым, мягким, цвета еловых шишек, заглянул в глаза. От отца пахло мускусным орехом: он специальной мазью нафабривал бороду, усы и причёску.
— Надобно терпеть, дочь моя. Ибо нам невзгоды даются для смирения духа. А князья да цари — человеки особыя, избранныя Господом для печения о простом люде. «Люб — не люб, по сердцу — не по сердцу», — разговор не про нас. Умножение достоинства и славы Отечества — вот о чём надо думать. А своим бегством опозоришь Русь... — Он прошёл взад-вперёд по палате, где беседовал с девочкой, и дощатые половицы под его сафьяновыми сапожками недовольно заохали. — Муж даётся Богом, и разрушить брачныя узы может только Бог. Или Церковь Святая — в редких случаях. Но тебе о них лучше и не знать. Так что ворочаться домой без спросу не смей.
— Как прикажешь, отче, — поклонилась дочь.
А за день до прощания мать-княгиня завела девочку к себе в горницу. Анне минуло в ту пору тридцать лет; небольшого роста, хрупкая, неулыбчивая, половчанка посмотрела на Ксюшу строгими глазами и сказала чинно:
— Тэвочки моя, скоро расставаться, да. Я тебе давать материнский совет-мовет: не позорить себе, но держать очень высоко! «Я княжон!» — всюду помнить. У тебе предок — не одна Русь, не один Рурик, не один варяг-маряг, нет! Есть и наш куманский хан — Осень, Шарухан, Урусоба. Помнить хорошо!
— Буду помнить, матушка, — посмотрела на Анну Ксюша и слега потупилась.
Мать порывисто притянула её к себе и, прижав к груди, звонко чмокнула в щёку — может быть, впервые за всё детство. А потом, вроде устыдившись, оттолкнула прочь:
— Ну, ступать, ступать! Душу не травить. Наш куманский женщин — плякать очень плёх!
И когда девочка, понурившись, двинулась из горницы, быстро перекрестила её — три раза.
Тогда
Киевляне провожали свадебный поезд Евпраксии очень пышно — в праздничных одеждах, после богослужения, с колокольным звоном и хоругвями. Впереди обоза скакал Ян Вышатич на гнедом коне. Рядом ехал его подручный Сновидка — он трубил в серебристый рог и держал прикреплённый к седлу шест, на котором развевалось красное полотнище с белым двузубцем, снизу переходящим в крест, — символ князя Всеволода. Вслед за ними по бокам гарцевали пятьдесят добрых молодцев — из числа киевской дружины и немецких рыцарей, что сопровождали Оду фон Штаде. А в повозках тряслись княжна с тёткой, Фёкла-Мальга и Груня Горбатка да ещё с десяток горничных-холопок. Завершали процессию три верблюда, груженных поклажей. На телегах ехали сундуки с приданым.
По пути, в Ирпени, в нескольких вёрстах от столицы, к ним примкнули ещё три подводы — с вырытым кладом предприимчивой немки...
Появление свадебного поезда в каждом городе — по дороге — вызывало переполох: люди высыпали на улицы и таращили глаза на диковинных проезжающих; лаяли собаки, а мальчишки долго бежали следом, тыча пальцами в двугорбых уродцев.
На два дня останавливались в Гнезно. Польская столица того времени приняла гостей достаточно сдержанно: сам король Болеслав II их встречать не вышел, объяснив свой поступок недомоганием, и обнять двоюродную сестру соблаговолила его невестка, тёзка Ксюши — Евпраксия Изяславна, толстая и рябая. «Что там Киев? — вяло вопрошала она. — Кто ишо помер?» — и зевнула, растворив огромную пасть, не перекрестив её как положено.
Также на два дня останавливались в немецком Магдебурге — в доме архиепископа Гартвига. Вместе с Генрихом IV он боролся с Папой и не признавал церковных вердиктов, в том числе и закона о целибате [15] католических священнослужителей. И открыто жил со своей «экономкой», подарившей ему пятерых детей. Отдохнув, путешественники погрузились в ладьи и поплыли по Эльбе на север, в Гамбург. А оттуда было рукой подать до Штаде.
Город располагался на высокой горе; из-за толстых зубчатых стен поднимался графский замок с центральной башней — беркфритом. На её островерхой крыше поворачивался в сторону ветра золочёный флюгер в виде вставшего на задние лапы и оскалившегося льва. Над воротами реял флаг с тем же львом, но коричневым, с жёлто-чёрным фоном. Над отдельными башнями сверкали позолоченные кресты. Через ров с водой вёл довольно узкий каменный мост. Он не доходил до ворот, облицованных зелёными, белыми и чёрными глазированными кирпичами, обрываясь посередине: без второго, подъёмного моста, опускавшегося при помощи длинных дубовых брёвен с цепями, в город попасть было невозможно. Кроме того, путь преграждала железная решётка из толстых прутьев.
15
целибат — обязательное безбрачие католического духовенства.
В авангарде поезда разудалый Сновидка громко затрубил в рог.
— Кто такие и с какой целью едете? — крикнула по-немецки охрана ворот.
Приближённый тётушки Оды также по-немецки ответил:
— Здесь её светлость маркграфиня фон Штаде, следует с русской миссией во главе с великой княжной Киевской Евпраксией, благородной невестой вашего маркграфа!
Заскрипел деревянный ворот, и решётка начала подниматься.
Караван миновал каменные двойные стены: первое кольцо укреплений было ниже, а второе поднималось аршинов на семь, со специальными балконами, через дырки в которых на возможных противников выливали кипящую смолу или масло. Главная улица представляла собой беспорядочное нагромождение двухэтажных домов с островерхими крышами; каждый дом украшался эмблемой — птицей, зверем или цветком. В ноздри ударял отвратительный запах сточных канав. Но графиня фон Штаде как ни в чём не бывало тыкала из окна повозки пальчиком и трещала без умолку: