ЕВГЕНИЯ МЕЛЬНИК

Мельник Евгения Петровна

Прошло две недели. Партизаны всех соединений давно собрались в Симферополе, а Вячеслава не было. Юзефа Григорьевна, Нюся Овечкина и я напрасно искали его среди них. Наконец, Юзефе Григорьевне удалось встретиться с командиром отряда, в рядах которого воевал Вячеслав. Увы! Радость наша омрачилась тяжелым известием: Вячеслав погиб в январе, во время прочеса леса.

— Он хорошо дрался, — сказал командир. — Когда меня ранило, взял командование на себя и отлично командовал. Мы защищали население, скрывшееся в лесу. Мне удалось установить, что Вячеслава Юрковского, раненного в обе ноги, товарищи принесли в лесной госпиталь. Затем госпиталь

захватили гитлеровцы, раненых перестреляли из автоматов…

Юзефа Григорьевна стойко переносила горе, ни одного слова жалобы от нее не услышали. Только слезинки скатывались из ее глаз при имени Вячеслава.

Я ждала упрека, чувствуя себя причастной к гибели Вячеслава: ведь я больше всех будоражила его и настаивала на уходе в лес, однако сама не ушла и осталась жива. Но будто в ответ на мои мысли Юзефа Григорьевна сказала:

— Мой сын исполнил свой долг, и если ему суждено было погибнуть, то я счастлива видеть живыми его друзей. Пусть они вспоминают о нем!

В эти же дни я узнала и о судьбе доктора Гольденберга, дававшего мне справки о болезни. За три месяца до освобождения его расстреляли гестаповцы. Как проклинала я себя за прошлое молчание! Почему не убедила доктора уйти в лес к партизанам?

Я продолжала с рассвета и до позднего вечера носиться по городу. Счастье прямо-таки лихорадило меня.

Но вскоре появилась новая беда. Сердце, пригретое горячими лучами солнца Родины, начало постепенно оттаивать. Я стала особенно остро переживать чужое горе. Не могла смотреть пьес и кинофильмов, не переносила музыки — она терзала душу. Грустные мотивы напоминали о человеческих трагедиях, веселые — о погибших, которые никогда их больше не услышат… Я еще не вспоминала о личных невозвратных потерях, но резко реагировала на чужие беды, будто они были моими. Мне казалось, что все горе мира сосредоточено в моей душе. Эта болезнь продолжалась долго, выздоравливала я от нее медленно…

После первых ошеломляющих дней свободы передо мной встал вопрос: что делать дальше? Как найти свое место в жизни?

Я, как узник, выпущенный из тюрьмы, стояла на перекрестке дорог, но по какой пойти? Ведь старых дорог нет, все надо начинать сначала. Погибли или рассеяны по свету родственники, друзья и знакомые, родной город стерт с лица земли. Меня охватила растерянность.

Долго я думала. И вдруг меня осенила мысль: ведь Управление гидрометслужбы Черноморского флота, конечно, скоро вернется в Севастополь. Поступлю на свое старое место старшего техника-гидролога и буду работать вместе с друзьями. С этого и начну. А пока займусь здесь каким-нибудь делом.

И вот я нашла себе общественную работу, которая укрепила почву под ногами и помогла сделать первые шаги в новой жизни.

Как-то мы с Ольгой зашли в только что организовавшуюся комиссию по делам подпольных организаций, в которой председательствовал Иван Андреевич Козлов. Я предложила Ивану Андреевичу свою помощь и попросила заданий. Он охотно согласился и поручил мне заняться обследованием квартир расстрелянных подпольщиков и составлением актов на оставшееся имущество. Теперь уже я колесила по городу не впустую, а занятая делом. Казалось бы хорошо, но новая работа стала тяжело отражаться на моих издерганных нервах. Посещая разграбленные, опустевшие квартиры расстрелянных подпольщиков, где в затхлом воздухе, казалось, еще носится дух гестапо, я чувствовала себя так, будто ядовитые испарения проникают в мозг и кровь.

Вот я зашла в квартиру

Урадовых. Меня провела сюда подруга учительницы Виноградовой — соседки Урадовых, работавшей в подполье и расстрелянной вместе с ними. В комнате, как обычно, страшный хаос: мебель, вещи, книги — все перемешано. Начинаю разбираться в этих чужих вещах, ведь надо все переписать. В сущности, и переписывать нечего, ценное разграблено, остались тряпье да потертая мебель.

Старенькая швейная машина. На ней наперсток, в тряпочку воткнута иголка с обрывком нитки. Тот, кто жил здесь еще недавно, надевал этот наперсток на свой палец, шил этой иглой. Я держу в руках наперсток, долго смотрю на него. Попадаются поношенные ситцевые платья, они наводят на мысль о хозяйке, а вот недошитое пальто: ведь Урадов был портным. Я нахожу альбом с фотографиями, рассматриваю карточки — на них запечатлена чья-то прошлая жизнь. Зову соседку и прошу показать фотографии Урадовых. Из-под кучи мусора она извлекает два больших портрета Урадовых — мужа и жены. Я долго всматриваюсь в их лица, а в это время соседка рассказывает историю их ареста.

— Вечером они пошли к знакомым, на другую сторону улицы. Дома оставалась мать. Вдруг подъехала гестаповская машина, оттуда выскочили немцы, окружили дом и со всех сторон осветили яркими фонарями. Урадовы видели это из окна квартиры своих знакомых, выбежали во двор и спрятались в сарае. Может быть, их и не нашли бы, но мать — глупая старуха, с перепугу рассказала гестаповцам, что Урадовы находятся в доме напротив. Сейчас же окружили этом дом и нашли Урадовых. Забрали старуху-мать и учительницу Виноградову. После Виноградовой осталось двое маленьких детей, я решила их воспитывать…

Долго сидела я в глубокой задумчивости, вызывая в своем воображении живых Урадовых в страшные минуты их гибели. Мне казалось, что я вижу в окне яркие фонари, прорезающие тьму ночи, зловещие тени гестаповцев. Слышу топот бегущих к сараю ног… Распахиваются двери, сноп слепящего света!.. Все кончено!..

Окна комнаты, где я сижу, полузакрыты ставнями, кажется мне, что дух гестапо еще витает здесь. Я отдаю соседке старенькие платьица — пусть переделает для детей, немного кукурузы и гороха — весь продовольственный запас Урадовых. Себе беру на память об Урадовых небольшую карту Европы: война переходит туда. Урадовы следили по ней за фронтом, и я буду продолжать отмечать его линию, пока не будет взят Берлин.

Затем посещаю квартиру Волошиновых. Разгром здесь неимоверный: перевернутые кресла, книги, нотные тетради, различные вещи, обломки мебели — полы обеих комнат завалены ими будто тут происходил бой. Со стен свисают полусорванные эскизы и этюды. Мой взгляд приковала фотография молодой красивой женщины, снятой в профиль.

— Александра Андреевна Волошинова, — говорит соседка. — Дайте, пожалуйста, мне эту фотографию на память, мы с ней очень дружили.

— Берите, — отвечаю я тихим голосом, сдерживая слезы.

По книгам, картинам и этюдам, молчаливо стоящему в углу пианино можно судить, что люди, жившие здесь, любили музыку и живопись.

Много квартир посетила я и узнала много историй гибели подпольщиков.

В это же время работала комиссия по выявлению зверств, чинимых гитлеровцами. Из колодцев совхоза «Красный», из братских могил в «Дубках» и других местах извлекали полуразложившиеся трупы. Опознали многих подпольщиков. Их тела были истерзаны: с ужасными ранами, выжженными кислотой, сорванными ногтями…