ЕВГЕНИЯ МЕЛЬНИК
Шрифт:
Пришел господин Нагорный — начальник отдела питания горуправы. Столовую решили закрывать и оставшиеся продукты, которых было немного, разделить между сотрудниками. Сейчас грозный начальник напоминал трусливую собачонку с поджатым хвостом. Чтобы сохранить имущество столовой и передать его нашим властям, официанты и повара решили, составив списки, разобрать все по рукам. Услышав такие речи, Нагорный залепетал:
— Да, да, это наш долг… Мы должны…
Куда девались его надменный вид, генеральский голос и твердая поступь? Ну точь-в-точь пес, облитый ушатом ледяной воды, мокрый, дрожащий, испуганный. Со «Степкой»
— Видишь, гады маскируются. Подожди, я их выведу на чистую воду!
Когда дело дошло до дележки продуктов, «Степка» все же взял свою долю. А господин начальник, не умея скрыть охватившей его тревоги, отказался:
— Нет, нет, я не возьму эту колбасу! Мне ничего не надо, пусть потом никто не скажет, что я брал.
Казалось, он сейчас упадет на колени, начнет бить себя в грудь и со слезами в голосе уверять: «Я человек советский, я всегда был таким… Честное слово, поверьте…»
Его поведение вызывало презрительные улыбки и мысли: «Поздно спохватился, голубчик! Рассчитываешь этим кругом колбасы себя застраховать? Не выйдет!».
Столовую закрыли, и все разошлись. Дома я застала Ольгу Петровну. За последнее время Боря ко мне очень привязался, а любовь Ольги Петровны еще больше возросла. Я с уверенностью могла сказать: какое бы несчастье ни постигло меня, она первая бросится на помощь и сделает все, что только сможет.
Вечером этого дня немецкие и румынские войска стали отступать на Севастополь. Среди румынских солдат царила паника: большинство из них хотело остаться в Симферополе и сдаться в плен Красной Армии, но за ними следили румынские и немецкие жандармы. Некоторые проектировали перестрелять по дороге на Севастополь свое начальство, разделаться с жандармерией и вернуться обратно.
С утра следующего дня я пошла смотреть, что делается в городе: кое-где громили склады, люди тащили продовольствие. Гитлеровцев встречалось мало — одни лишь специальные отряды, которые носились на машинах по улицам, минируя город. Занятые своим черным делом, они ни на что не обращали внимания.
Не скрою, и у меня появилась мыслишка: не пополнить ли скудные запасы продовольствия? Но тут же я посмотрела на себя со стороны: подпольщица в роли грабительницы! Нет, мы должны показывать пример во всем.
Домой я пришла около двух часов дня. В три часа в городе начались первые взрывы. Что же нам делать? Может быть, попытаться разминировать здания? Но как это делается? Я ведь не имела никакого представления о минах, о том, где их искать, как обезвреживать…
Ходила из угла в угол по комнате, с тревогой прислушиваясь к взрывам, которые все учащались. Вышла на крыльцо. Везде горит, небо заволокло дымом, впечатление такое, словно весь город объят пламенем.
Наступила ночь. Никто не ложился спать. К звукам взрывов присоединились звуки орудийной
— Кажется, скоро и до нас дойдет очередь, — сказала она испуганно.
Действительно, взрывы уже раздавались на нашей улице, пришлось открыть окна, так как стекла звенели и казалось, вот-вот вылетят. Но в три часа ночи внезапно все затихло.
Когда наступило утро, я снова пошла посмотреть, что делается в городе. Улицы опустели, нигде ни души, горят многие дома, клубится черный дым. Зашла к Нате. Перед ее окнами полыхал бывший студенческий городок и теперь уже бывшее гестапо. Гитлеровцы решили уничтожить следы своих страшных преступлений. Языки огня, тучи дыма возносились к небу, сжигая камеры пыток и смерти.
— Как хорошо, что ты пришла, — встретила меня Ната, — мне необходимо тебя видеть. Перед своим уходом на Севастополь Густав забежал ко мне и сказал: «Передай русским: немцы зарыли что-то на площади, где стояли наши автомашины, кажется, мины. Скажи русским, чтобы они не наехали на это место. Ближайшие дома мы разминировали. Был целый скандал: приехали немецкие каратели, надавали нам по морде и снова заминировали, но, когда они уехали, мы все же успели разминировать дома. А площадь не успели, уходим».
— Хорошо, Ната. Спасибо тебе и Густаву. Как только в городе появится власть, я пойду и расскажу.
Затем я спустилась с горы к центру города. Почти весь базар в пламени. За базаром горят склады. Вдруг я увидела людей — они тащили мешки с пшеном из уцелевшего склада. На мостовой, как песок, рассыпано пшено. Я прошла дальше по улице Гоголя и вышла на Пушкинскую. Внезапно из-за угла со стороны вокзала выехало человек пятьдесят немцев на велосипедах. Они в нерешительности остановились, затем один из них подъехал к складу и спросил:
— Немцы есть в городе или нет?
Но испуганные люди стали разбегаться. Я тоже решила скрыться от этих последних вооруженных гитлеровцев, которых мне, наверное, больше никогда не придется видеть. Свернув в боковую улицу, пошла быстрее и вдруг увидела первого партизана: молодого парня с красной ленточкой на шапке. Я бросилась в ту сторону, откуда он шел, и, увидев еще несколько партизан, спросила:
— Где партизанский штаб?
— На Кантарной! — на ходу крикнул один из них.
Я помчалась на Кантарную улицу и вскоре увидела: возле ворот одного дома шумела толпа партизан — в разномастной одежде и головных уборах с прикрепленными к ним кусочками красной материи. У ворот стоял часовой, который хотел меня остановить, но, услышав, что я подпольщица и желаю предоставить себя в распоряжение штаба, беспрепятственно пропустил.
Худой, бледный мужчина распоряжался во дворе, он был, очевидно, главным начальником.
Я подошла к нему и передала все, о чем рассказала Ната.
— Надо там поставить пост до прихода частей Красной Армии, — сказал он. — Я вам дам одного партизана, станьте на пост и ни в коем случае не оставляйте его!
Он подозвал крепкого светловолосого парня лет двадцати пяти, объяснил ему задачу.
Не успели мы выйти на улицу, как раздались звуки перестрелки: партизаны обезвреживали гитлеровцев, засевших в одном из домов.