Это в сердце моем навсегда

Калинин Николай Васильевич

– Ты слыхал, что мужик сделал с одним таким строптивым, как ты? Не слыхал? Так я тебе расскажу. Привязал миленького к кровати, а дом поджег. Так и предстал он пред господом богом в поджаренном виде. Не хочешь ли и ты таким же манером отправиться к праотцам?

Сжав кулаки, Курт прохрипел:

– Прочь с дороги, шантрапа поганая!

Растолкав сгрудившихся вокруг него рабочих, управляющий выскочил во двор.

Все умолкли. А Митька, выругавшись, бросился за Куртом. Настиг его на крыльце дома, схватил за сюртук. Немец круто развернулся

и ударил Митьку в живот. Парень ойкнул и рухнул на деревянные ступеньки. Курт скрылся за дубовой дверью, щелкнул запорами...

Рабочие высыпали во двор. Теперь уже никакая сила не могла их остановить. Вооружась кто чем, они начали все крушить. Сначала разбили продовольственный склад, столовую, затем принялись за хозяйственный инвентарь. Шум, треск, грохот от тяжелых ударов мешались с разъяренными криками "Бей!", "Ломай!"...

Увлеченные этим занятием, люди не заметили, как с другой стороны дома осторожно отворилась дверь, и из нее вышел Курт. Перемахнув через забор, он скрылся в поповском доме. Несколько мужиков налегли на парадную. Она трещала, но не поддавалась.

– А что с ней возиться!
– крикнул Митька.
– Тащи солому!..

Несколько человек бросились к конюшням, и вскоре вязки сена были свалены по углам дома. Еще минута - и языки пламени поползли по стенам...

Наша семья в это время собиралась ужинать. Узнав, что загорелось барское имение, мы кинулись на улицу. Я глазам своим не верил: добротный дом полыхал, как факел. Вот с треском и шумом рухнуло чердачное перекрытие, и тысячи искр столбом поднялись к небу. На мгновение пламя как будто притихло, но затем вспыхнуло с новой силой.

Сбежавшиеся на пожар сгрудились во дворе и как зачарованные смотрели на разбушевавшуюся стихию.

– Ишь как полыхает, - проговорил мой отец.
– Прямо небесам жарко...

– Говорят, когда лес на стройку заготавливали, барин сам каждое бревнышко осматривал. Подбирал одно к другому. Хотел, чтобы сотни лет дом стоял, отозвался мужик из Ивановского.

– И выстоял бы, если не беда такая, - вставила какая-то баба.

– Не беда, а справедливая кара за наши муки, - ответил ей Никифор Климов.
– Много тут нашего пота и крови...

Сзади к толпе незаметно подошел поп. Прислушавшись к разговорам, он затем протолкался вперед и напустился на людей.

– Не совестно вам стоять, рты разинув, когда добро пропадает? Эй! окликнул он оказавшегося тут же звонаря.
– Беги в церковь, ударь в колокол!

– Пусть пропадает, - ответил ему один из батраков.
– Пожалел копейку, теперь большего лишится.

– Грех зариться на чужое добро!
– повысил голос отец Петр.
– Забыли божью заповедь, богоотступники! Настигнет вас кара небесная!

– Оставь свои заповеди себе, - заметил ему Никифор.
– Знаем, зачем ты нам и детям нашим их вдалбливаешь. Что поп, что помещик - одним лыком шиты. Все норовите за счет мужика прожить. Вот и стоите друг за дружку. А что

касается кары небесной, то нас ею не запугаешь. Наше житье не слаще.

– Вольнодумствуешь, Никифор!
– взвизгнул отец Петр.
– Давно я замечаю, что отравленные зерна сеешь ты в пастве моей. Гляди, как бы гнев божий не настиг тебя.

– Ты чего тут раскудахтался!
– подскочил к нему Митька.
– Хочешь, чтоб я бороду твою поганую каленой головешкой подтравил? Проваливай, пока не поздно, долгополый!

– Опомнись, несчастный!
– замахал на него руками отец Петр и, подобрав полы, скрылся в толпе.

– Накличет он беду на наши головы, - сказал мой отец.
– Где появится эта старая ворона, там добра не жди.

Кое-кто, испугавшись слов служителя культа, потихоньку ушел.

Огонь между тем делал свое дело. Он перекинулся на флигель, затем на сарай. В этом разрушении люди видели акт возмездия за свои долголетние муки. Кто-то поджег и мельницу на Кудаше. Горящие балки, падая в воду, шипели, вверх поднимались клубы пара.

Мы, мальчишки, носились по двору как очумелые. Схватив горящую головню, я помчался к скирдам соломы и бросил огонь под одну из них.

Перекрывая крики людей, треск горящего дерева, в клетке отчаянно ревел медведь. Кто-то сжалился над ним и отвел к конюшне. Лошади, и без того встревоженные пожаром, почуяв зверя, совсем взбесились. Разбив дощатые ворота, они вырвались на волю и разбежались по полю. Мужики бросились их ловить. Но тут раздался крик:

– Амбар с хлебом загорелся!..

Все метнулись туда. Зачем пропадать зерну? Баграми начали растаскивать горящие бревна. Принесли мешки, торбы. Бабы насыпали в подолы, в платки.

К утру огонь унялся. На месте господской усадьбы остались лишь дымящиеся развалины. Люди разошлись по домам и стали выжидать, что теперь будет. Хмельная бесшабашность сменилась тревогой. Мужики заговаривали о случившемся нехотя, бросали опасливые взгляды в сторону Ивановского, предчувствуя беду.

Прошли день, ночь, потом еще день и ночь. Никто в деревне не появлялся. И жизнь начала было входить в обычное свое русло. На третий день отец собрался на мельницу, я попросился поехать вместе с ним. Запрягли лошадь, отец взвалил на повозку мешок ржи, и мы отправились в Торонково, где обычно мололи зерно наши комаровские мужики.

Там уже стояло до десятка подвод. Часть из них была разгружена, другие ждали очереди. Мельник Кондрат Сытин, угрюмый, взлохмаченный мужик, указывал, куда тащить мешки.

Крестьяне, сгрудившись в стороне от телег, курили, о чем-то беседовали. Отец, сдав свой мешок, подошел к ним. Я тоже.

Ефим Табаков, по прозвищу Гусар, рассказывал:

– У нашего барина еще с деда-прадеда повелось держать в усадьбе медведя. Сейчас он ручной, а прежде за палача служил. Держали его впроголодь. Проштрафится кто, не угодит барину или кому там из его семьи, вталкивали беднягу в клетку. Там ему и конец...