Это было в Коканде
Шрифт:
Неприятель, изнемогая от непрерывного трехсуточного боя, не выдержал, подался, погнулся, основные силы его, состоявшие из наемников, ослабли, напряжение у сарбазов упало, и они стали разбегаться, как работники от невыгодной и непосильной работы. Сейчас они стремились только сохранить свою жизнь, как бы предчувствуя, что дни эмира все равно сочтены.
Эмира уже не было, он бежал в ночь на 31 августа, но в Бухаре мало кто знал об этом, так же как не знало об этом и наше командование. Несмотря на то, что бегство было обставлено величайшей таинственностью, все-таки кое-что о бегстве должно было просочиться
Красные шли на штурм эмирата с полной уверенностью в победе. С возгласами торжества ворвались в город первые смельчаки. Успех был тотчас подхвачен остальными. Бой завязался на улицах. Осыпаемые со всех сторон пулями и ручными гранатами, ошпариваемые кипятком из окон, с крыш, продираясь сквозь пламя, ворвались в Бухару красногвардейцы, партизаны красных бухарских частей, кавалерия и пехота.
Узкие, кривые улицы, толстые глинобитные стены создавали естественные препятствия на каждом шагу. Штурмующим пришлось отвоевывать дом за домом, квартал за кварталом.
Отступая, враг зажигал город. Горели дворцы, богатейшие базары и амбары, в огне погибали хлеб, сотни тысяч пудов сахара, чай, краски, ковры и шелка. Купцы хотели уничтожить все, что они не успели вывезти.
Каждый квартал закреплялся пехотой. Только к пяти часам вечера, то есть после двенадцатичасовой атаки, наши передовые отряды добрались до центра Старой Бухары.
Сашка с разведкой пролетел за дозоры и очутился на площади перед цитаделью, окружавшей дворец эмира. К цитадели вела широкая дорога. Она подымалась вверх и замыкалась воротами с двумя башнями. Подножия башен были залиты кровью: еще вчера на этом месте эмир казнил большевиков.
Разведчики, разбив ворота, вбежали в крепость. Их встретили залпами. Ранило одного разведчика и двух лошадей. Сашка приказал разведчикам спешиться и открыть ружейный огонь. Но продвинуться дальше было невозможно, так как всех их непрерывно обстреливали какие-то люди, засевшие в одной из придворных построек. Капля и Спирин вошли в первый попавшийся им на пути дом и пробрались на крышу, а отсюда уже по крышам дворцовых строений доползли до засады и забросали ее ручными гранатами. После этого выстрелы смолкли.
Сашка тоже поднялся на крышу.
Жирный фиолетовый дым повис над Бухарой. Оглядывая желтое скопище плоских крыш, круглых куполов, высоких минаретов, башен и арок, Сашка сказал:
– Пойдем, ребята, во дворец!
Оставив на крыше наблюдателей, он спустился вниз.
На площади около него собрались бойцы, пыльные, с воспаленными глазами, в разорванных рубахах и штанах. Каждый, сжимая карабин, ожидал нападения из десятка узких закоулков, расползавшихся, точно черви, в разные стороны.
Кровли дворца сверкали от солнца. Заглядываясь на них, Сашка таил тщеславную мысль, что ему удастся поймать здесь, в этом дворце, самого эмира. Но он никому не говорил об
Жарковский вынул из кармана чистый носовой платок и вытер лицо. Платок сразу стал черным. Жарковский поглядел на него и протянул Федотке:
– Возьми. Выстираешь. Пригодится тебе.
– Не брать!
– крикнул Сашка и прибавил, с озлоблением глядя на Жарковского: - Тоже новоявленный барич… Паренек обойдется и без твоего носового платка: он еще в пальцы сморкается. И не смотри ты на меня с презрением. Хоть ты и храбрый, а все равно грош тебе цена… Гимназист!
Сашка выразился крепче. Жарковский вспыхнул и смолчал.
Мальчишка ничего не понял, удивленно посмотрел на командира и отошел от Жарковского.
Бухара ему нравилась. Атаку он провел как во сне, будто с закрытыми глазами. И если бы его спросить, что он видел: «Да ничего, - ответил бы Федотка.
– Чего видеть? Ворвались - и все!»
Жарковский мечтательно глядел в небо.
– О чем думаешь?
– спросил его Сашка.
– Орденок заработали.
– Эх!
– с жалостью в голосе произнес Сашка.
– На орден ты работаешь или на совесть?
– Одно другому не мешает, - ответил весело Жарковский.
В эту минуту их опять обстреляли.
Жарковский и Сашка бросились в переулок, швыряя по сторонам гранаты, и выбежали на маленькую площадь. Здесь опять сходились какие-то другие переулки, в глубине их пылал огонь и валил дым.
Через несколько минут оттуда, из дыма, послышался многоголосый вой, плач и странный металлический звон. Огромная толпа полуголых кандальников выползла к разведчикам, протягивая худые руки. Арестанты хохотали и плакали, падая к ногам бойцов и целуя землю. Бойцы подымали их. Кандальники прижимались и терлись около ног, точно собаки. Спины их были исполосованы кнутом, изъедены лишаями. Многие из них свыше двадцати лет просидели в ямах бухарской тюрьмы. Многие не верили своему освобождению, слепли сейчас от солнца и тряслись, точно в лихорадке.
– Вот зрелище! Хоть поливай их из кишки!
– ужаснулся Сашка.
– Что мы будем делать, ребята?
– сказал он бойцам.
Сашка растерялся. Арестантская толпа забила все проходы, не давая возможности отряду двинуться вперед. Сарбазы, оставляя цитадель, с умыслом освободили казематы. Арестованные невольно задерживали наступление разведчиков. Сашка стал кричать по-узбекски. Разведчики попробовали протиснуться сквозь толпу. Ничего не удавалось. Только случай помог им выбраться.
В одном из тупичков разведчики поймали старого длинного человека в дорогом шелковом халате. Не успели они подвести его к Сашке, как толпа, точно зверь, набросилась на старика, готовая его растерзать.
– Кушбеги… Кушбеги… - завопили арестанты.
Старик спрятался за спины бойцов и, умоляя их, прикладывал руки к сердцу. Чалма у него распустилась, он держал ее в руке, как полотенце. Губы кушбеги были серыми, и лицо серое, неживое, будто ему впрыснули под кожу ртуть. Увидав Сашку, он упал перед ним на колени, решив, что от этого командира он должен добиться спасения, и целовал пыльные, рваные сапоги Сашки. Лихолетов брезгливо отдернул ногу.
– Ты что же? Арестантам своим подражаешь?
– сказал он.