Это было у моря

Maellon

I haven’t been this happy

since the end of World War II.

Nothing left to do

when you know that you’ve been taken.

Nothing left to do

when you’re begging for a crumb

Nothing left to do

when you’ve got to go on waiting

waiting for the miracle to come.

I dreamed about you, baby.

It was just the other night.

Most of you was naked

Ah but some of you was light.

The sands of time were falling

from your fingers and your thumb,

and you were waiting

for the miracle, for the miracle to come

Ah baby, let’s get married,

we’ve been alone too long.

Let’s be alone together.

Let’s see if we’re that strong.

Yeah let’s do something crazy,

something absolutely wrong

while we’re waiting

for the miracle, for the miracle to come.

Nothing left to do…

When you’ve fallen on the highway

and you’re lying in the rain,

and they ask you how you’re doing

of course, you’ll say you can’t complain —

If you’re squeezed for information,

that’s when you’ve got to play it dumb:

You just say you’re out there waiting

for the miracle, for the miracle to come.

Leonard Cohen The miracle to come.

Отдышавшись —

в глазах было темно от долгой задержки дыхания — она распрямилась и обнаружила в паре десятков футов Сандора, стоявшего по колено в воде. Без рубашки, но в джинсах. Вид у него был озабоченный, если не сказать рассерженный. Санса запрокинула голову и звонко рассмеялась — прямо в небо. Смеялась так долго, что закололо в боку и опять закружилась голова — она поскользнулась на скользком камне под ногой, шлепнулась и чуть не нахлебалась солёной воды. Пока безнадежно пыталась встать, Сандор добрел до нее — промочив штаны уже до бедер — и рывком вытащил ее из воды.

— Чего ты ржешь? Утонуть решила?

— Ржу потому, что ты уж очень хорош! Ну на кой хрен ты полез в море в брюках? Меня спасать? Ты хоть плавать умеешь?

— Плавать я умею. Как-то. Но, Пташка, седьмое пекло, я не могу уже эти твои уходы выносить! Ну что за детский сад? Ты предупредить не могла? Вещи на месте, даже ботинки — телефон на столе звонит непрерывно — а тебя нет нигде. Странно, что я вообще надумал эти штаны надеть. Что попалось, то и напялил.

— То есть, кроме штанов, на тебе вообще ничего нет? — Санса опять прыснула и, наступив на тот же самый скользкий от водорослей камень, чуть было не шлепнулась обратно в воду. Спасла только железная хватка ее насупленного возлюбленного.

— Уймись. Или я сам тебя туда окуну. А то это уже истерика какая-то! Совершенно не смешно. Мне не нравится, когда ты вот так исчезаешь. Ассоциации нехорошие возникают…

— Прости. Ну прости, я не подумала, — Санса утерла мокрое от слез лицо и, зачерпнув пригоршню воды, умылась. — Я, честно говоря, рассчитывала только по саду погулять и обратно вернуться. Не спалось как-то. А потом пошла на берег — хотела посмотреть, как солнце всходит, и как-то само понеслось. Мне хотелось поплавать. И я давно собиралась это сделать. Это был

последний шаг — в сторону моря. И еще — мне было важно сделать это в одиночестве. Потому что то — четыре года назад — тоже случилось наедине с самой собой.

— Что случилось? — Сандор бросил на нее быстрый взгляд — слишком быстрый и слишком горько-подозрительный, чтобы его не заметить.

— Когда я стерла за своей спиной все, что меня тут держало. Отрезала пуповину. Море, и все вокруг, и…

— И меня, понял. А теперь каждую нить приходится отдельно привязывать. Пташка, ты слишком любишь широкие жесты. Вот и сейчас — ну куда ты поперлась голая в холодную воду?

— Да она теплая. Ты через свои джинсы не чувствуешь просто.

— Ну, конечно. Я такой нечувствительный, блин. Вылезай давай. Хватит тут с голой грудью щеголять, соседям на радость.

— Да ты что? Они же… ну ты понимаешь, не интересуются…

— Те, что слева? Мда… ну все равно, незачем.

— Сандор, я иначе отношусь к обнаженному телу. Я же художник…

— Вот именно. Художник, а не модель.

— А кто тогда модель, ты, что ли? Тебя в голом виде эти товарищи слева больше заценят… Спасибо хоть, что штаны надел…

— Ну, хватит. Дуй на берег.

— Нет, не пойду. Пока ты не скажешь, зачем сюда пришел, — Санса подбоченилась, сдвинула брови (что, вероятно, выглядело не очень с голым торсом) и отступила назад — подальше от коварного камня.

Сандор уставился на нее с растерянностью и привычно потер бровь. Нервничает. Сансе стало его жалко, но она продолжала хмуриться.

— И?

— Ну… Хотел тебе сказать про телефон.

— Сандор Клиган! Кончай вешать мне лапшу на уши! Тебе до этого телефона так же фиолетово, как и мне. Фиг с ним. Ты свой-то на полдня вырубаешь…

— Но сегодня твой день рождения…

— Вот именно. Мой. Как хочу, так и провожу. Могу я сделать себе подарок и выключить эту гадость вообще? Или утопить его…

— Ну, не знаю.

— Это не причина лезть в воду в штанах и без трусов. Говори мне правду.

— Не знаю. Я испугался. И не стал ждать. Ты сама говорила, что ждёшь от меня шагов…

— Ага, в воду — спасать меня в брюках. И потом, когда это я говорила такое?

— Не говорила? Ну, я чего-то перепутал тогда… — вид у него был совершенно беспомощный — при том, что он возвышался над ней, как скала. Санса улыбнулась.

— Не говорила. Но думала все время. Ты у нас теперь мысли читаешь, экстрасенс доморощенный? Это все виноградники… Труд облагораживает человека…

— Это точно. Копаешь себе, и думается…

— Что, о шагах по волнам?

— Ну, как-то. О шагах вообще. Я почувствовал, что ты их от меня ждешь… Наверное.

— Так и есть. И пока у тебя все получается. Раньше ты просто ждал — как тогда, на берегу, вон там — помнишь?

— Еще бы. Мое самое лучшее воспоминание. Самое чистое. И самое недозволенное.

Санса глянула на него с удивлением:

— Почему недозволенное?

— Ну… Считается, что когда взрослые мужики пялятся на купающихся в голом виде шестнадцатилеток, это не есть хорошо. Особенно если девочка так невинна, как ты была, а мужик так отвратен…