Это было у моря

Maellon

— Ты стала еще красивее. Еще совершеннее. Взрослее. Носишь настоящее белье…

Он притянул ее к себе — еще ближе — другой рукой гладя спину и добираясь до застежки лифчика.

— А раньше какое было — игрушечное?

— Раньше не всегда и было, насколько я помню…

Лифчик тоже был снят — когда, наконец, терпение Сандора явно начало иссякать, и, явно позабыв все свои планы о том, что каждую минуту нужно выпить до капли, он подхватил ее и почти что бросил на холодную ткань матраса, по пути разоблачаясь сам. Дальше все вещи были стянуты в мгновение ока

и разбросаны по комнате, где придется. Они снова были безо всяких барьеров — такими, какие есть. Санса приоткрыла глаза, и в темноте Сандор показался ей еще массивнее, еще больше, чем она помнила — словно сама ночь склонялась над ней, желая поглотить ее всю целиком — без остатка. Она хотела было что-то сказать, но он закрыл ей рот поцелуем — еще более ненасытным, чем те, которыми они обменялись на берегу — а потом уже и говорить было излишне. Она запамятовала, как это — когда оба их тела сливались в одно в едином порыве, двигаясь к одной лишь цели — к торжеству жизни над уходящим временем, над тленом, над забвением…

За секунду до того, как соединиться с ней, Сандор вдруг замер, и Санса почувствовала, что он внимательно смотрит на нее:

— Послушай, Пташка…

— Что? — она прикусила губу от невыносимости ожидания и уже зная, что он собирается спросить, и не понимая, что ей на это ответить. Ее цикл должен был начаться на следующей неделе — а пить таблетки она давно перестала. Представить, что это недоразумение может привести к надобности остановится именно на этой точке, она даже не стала пытаться. Это было слишком жестоко…

Но он не стал продолжать разговор, словно на секунду задумался и принял какое-то мучительное для себя решение — и просто вошел в нее — все вопросы отпали сами собой. Какая разница, когда у нее цикл? Всё это — и то, что могло произойти от их беспечности — стало каким-то само собой разумеющимся.

Санса потеряла счет всем взлётам и падениям — восхитительным и обжигающим после долгой невыносимой разлуки, что, казалось, растянулась на бесконечно долгое, чье-то чужое бессмысленное существование. Они засыпали на минуты, чтобы вновь, почти в отчаянии, бросаться на поиски друг друга и, соединившись, успокаиваться на короткое время. Потом, когда небо в приоткрытом окне начало сереть, и она опять начала различать знакомые, до боли выученные, словно выжженные где-то у нее внутри клеймом, черты лица, Санса приподнялась на локте (подушка оказалась под головой у Сандора, а она, как всегда, у него на плече) и уставилась на своего утомленного любовника.

— Что ты смотришь? Не узнаешь?

— Узнаю. Я тебя с закрытыми глазами узнаю.

Сандор усмехнулся:

— Ну, это не трудно. Достаточно провести рукой по лицу — и дело сделано.

— И без рук.

— Как это?

— Не знаю. По дыханию. По запаху.

— Полупташка-полуволчица?

— Больше уже волчица, чем Пташка.

— Это тебе так кажется. Я тебе уже как-то говорил — это для других ты волчица. А для меня — всегда Пташка, — он провел рукой по ее отросшим кудрям, легко и почти небрежно. — Ты стала совсем собой.

— А раньше я кем была?

— Да кем угодно. Тебе нравилось прятаться под масками — и не могу тебя в этом упрекнуть. Тогда было все иначе.

— Это сейчас — иначе.

— Сейчас — как надо. Правильно,

целостно.

— Возможно… — Санса улеглась обратно, прижавшись щекой к его груди.— Но ты, конечно…

— Опять тебя тянет на живописание?

— Вот уж нет. Эта твоя борода дурацкая… У меня теперь все лицо — и не только оно — расцарапано.

Сандор опустил голову, пытаясь поймать ее взгляд и понять — шутит Санса или нет.

— Ну, извини. Знал бы — побрился. Я же не провидец… Могу побриться сейчас, коли тебе приспичило, и мой вид тебе не нравится.

Санса улыбнулась:

— Я не сказала: не нравится. Я сказала — дурацкая. И никуда я тебя не пущу.

— Я и сам себя не пущу. Не хочу от тебя отрываться. Никогда больше, слышишь?

Теперь была ее очередь искать его взгляд. Внутри все заныло — но не от излишеств, а от ощущения какого-то собственного сиротства и обреченности момента. Она так ждала этих слов. Ждала все время, с того августа, когда судьба свела их вместе, и буквально до последней недели. Ну почему все в мире происходит так несвоевременно? На глаза почти навернулись слезы.

— Ну вот, а говорила — больше не плачешь. Вот она — моя девочка — с вечно хлюпающим носом…

— Перестань. Я вовсе не плачу.

— И не надо. Чего уж теперь? Хочешь в колледж — поеду за тобой. Ну, или на север. Я даже готов тащиться в эти твои Ключи и наниматься привратником к твоей тетке. Хотя, очень надеюсь, что делать этого не придется…

— Не придется. Горный воздух не идет мне на пользу.

— Вот и я так думаю. Может, обоснуемся здесь?

Санса взглянула на него с недоумением:

— Что, в этом доме?

— Боги, нет! Это тоже самое, что спать в могиле. Продадим этого монстра. Я могу дать добро нотариусу на то, чтобы пустить в дело это мое родовое гнездо — то, что досталось мне от Григора. Соорудим что-нибудь на общие деньги — что-нибудь новое. Как тебе?

— Я подумаю. Не сейчас только. Потом.

— Потом, так потом. Но ты помни — я хочу быть с тобой. Всегда. Если ты этого хочешь, конечно.

Санса потянулась, устраиваясь поудобнее. Сандор с беспокойством покосился на нее и, по привычке, вытащил руку из-под головы и обнял ее за плечи.

— Да ты вся холодная! Я и забыл, какая ты мерзлячка, Пташка. Погоди, там было какое-то одеяло…

Он нащупал в изножье плед Джона и накинул на нее. Санса тем временем повернулась на бок — от набегающих то и дело слез ее клонило в сон. Сандор обнял ее сзади: одна рука под ее головой, другая — на груди. Как раньше. Как всегда… Уже засыпая, Санса прошептала ему:

— Я запомню это. То, что ты сказал.

— Хорошо. Спи.

Они оба задремали почти одновременно, а рассвет тихо поднимался над морем, заглядывая в выстывающую хозяйскую спальню.

В похмелье, я мелью на дальнем молу

Молюсь тобой, милый странник.

Сижу по-турецки на грязном полу

Оправленной в изморозь ранью

Уже не твоя. Ты простишь? Ты простил…

Я даже не помню, была ли…

Нас ветер далекий из крыл упустил