Это было только вчера...
Шрифт:
— Нам велено идти завтра на кладбище, смотреть, как людей будут расстреливать.
— Просто смотреть?
— Ты бы хотела — «не просто»? — Маруся сняла с головы платок, и Дина увидела, как она осунулась, подурнела. — Боже, что оно делается? Наташку эвакуировала с детским садом, не знаю, где сейчас, жива ли? Славка воюет, а может, уже убит. Тут людей истребляют, как мух. Ходишь по земле, а тебе кажется — по раскаленным углям. Ничего во мне не осталось, кроме страха. Страшно засыпать, страшно просыпаться.
Дина слушала ее причитания, глядя в окно. Там валил крупный снег, день был сер и холоден, мотался
— Не пойму все же, для чего нам идти на кладбище?
— Туда сгонят народ, чтоб смотрел, устрашался и не тявкал. Ну, а мы попробуем голос подать. — Маруся достала из-за пазухи отпечатанные на тонкой бумаге листовки. — Большую половину я уже покидала в почтовые ящики. Читай!
Дина прочитала:
— «Товарищи! Враг истребляет наших людей. Мы не можем с этим мириться. Поднимайтесь на борьбу с ним. Создавайте партизанские отряды, конные и пешие, диверсионные группы для уничтожения частей вражеской армии, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога складов, обозов. В захваченных районах создадим невыносимые условия для врага и его пособников, будем уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия.
Побуревший лист оторвался наконец от ветки клена, закружился на ветру, ударился о стекло.
— Родьку Золотова придется уничтожить! — тихо произнесла Маруся, следя, как и Дина, за виражами кленового листа.
Дина не стала расспрашивать, кто его уничтожит, когда. Ноги казались чужими от усталости.
— А что он сказал о Юлии Андреевне? — спросила, подразумевая жестянщика.
— Будут думать.
Борясь с дремотой, Дина буквально раздирала глаза.
— У кого я читала, не помню… — Она мучительно перебарывала оцепенение. — «Сравнить предателя не с кем и не с чем. Даже тифозную вошь сравнение с предателем оскорбило бы». Похоже, у Горького. Да, у Горького.
Маруся высыпала в печь кастрюлю угля, повторила в раздумье:
— Тифозная вошь… Так вот, голубушка: помочь уничтожить эту тифозную вошь поручают нам.
Дремоты как не бывало. Дина уставилась на Марусю широко раскрытыми глазами, не до конца еще осмыслив сказанное ею.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Лялька сидела неподвижно. Умирала тетя Саня. Еще вчера она была в сознании и с обычной для последних дней печалью возобновляла один и Тот же разговор: «Из-за меня вы остались… мучаю я вас… скорее бы конец…», а сегодня уже не узнавала ни племянницу, ни золовку, только тихо всхлипывала, как бы жалуясь на несправедливость замешкавшейся смерти.
Тетю Саню парализовало на второй день после того, как мать раздобыла эваколисты. Саня, плача, упрашивала Лену и Ляльку уезжать без нее, за нею, дескать, соседка присмотрит, но Лариса прикрикнула на тетку, запрещая ей думать о них так плохо.
В поисках врача Лялька обегала весь город, а найдя и упросив прийти, нетерпеливо ждала его заключения.
— Не поднимется, — сказал, прощаясь,
— Поглядим, — ответила Лялька.
Из медицинского справочника, найденного в домашней библиотеке, она вычитала, что при параличе «угасают рефлексы, падает тонус мышц», и изо всех сил старалась не дать «угаснуть рефлексам». Трижды в день она массировала тете Сане руки и ноги, грела на примусе, пока не закончился керосин, воду для ножных ванн, убеждала тетку, что, если она будет молодцом, — они смогут приступить к зарядке.
Лена Куликова молча следила за отчаянными усилиями дочери, открывая в своей Ларисе не известные ей до сих пор качества. Инстинкт матери подсказал ей, что дочь беременна. Открытие причинило боль. Где и в каких условиях придется дочери рожать? Она вспомнила свою беременность. Иван задаривал ее сладостями, настаивал на многочасовых прогулках и, как бы ни уставал, шел с нею после работы за город. Домой они возвращались с огромными букетами полевых цветов. Она была счастлива ожиданием материнства, любовью мужа, успехами в музыке. А потом, как грозовые разряды, ее поразило новое чувство, такое сильное, перед которым нельзя было устоять. Она не хотела краденого счастья и ушла от Ивана. Но скоро затосковала по оставленной семье, и новое чувство, казавшееся чудом, превратилось в обычное, подчас раздражающее. Она опасалась, что Иван не простит, а он простил, и опять она превратилась в домашнего бога.
Ощущение благодарности — неприятное ощущение. Она пыталась отказываться от жертв, не быть должницей. Но Иван сопротивлялся, и она сдавалась: «Хотите мне поклоняться — поклоняйтесь!». Собственно, она и Шерстобитову всего лишь разрешала «поклоняться», а он возомнил… На юг за нею кинулся… эгоисткой обругал… Так и есть: эгоистка! Поклонение превратило ее в эгоистку. Золовке было за что не любить ее, считать надменной, неблагодарной…
Смерть обладает способностью очищать. Перед ее приближением человек предъявляет себе суровый счет, жаль — оплатить его не всегда достает времени. Умирала Саня, безгранично любившая брата, а так как брат был несчастлив в супружестве, могла ли умирающая принять молчаливое покаяние его жены?
«Вот и отомстила она мне за брата — в оккупации оставила», — подумала Лена, не сводя глаз с пергаментного, изуродованного болями лица.
В первые дни Саниной болезни Лена еще надеялась, что они уедут. Не с филармонией, так с другой организацией. Но болезнь прогрессировала, и Елене стало ясно: они не уедут. Уже взорваны мост и электростанция… Уже ушел последний эшелон…
Приход в город немцев Елена восприняла спокойно.
— Чему бывать, того не миновать, — сказала она дочери. — Не может быть, чтобы нация, давшая миру Гете и Бетховена, занялась уничтожением другой нации, пусть ей враждебной.
Лялька возразила:
— Немецкая нация и фашизм — не одно и то же. Боюсь, мама, плохо нам придется.
Но долго думать о будущем Лялька не могла. Ее преследовало одно желание: выходить родную душу. Однако тетя Саня угасала. Соседка, войдя, прослезилась:
— Спета ее песенка.
Лялька и сама теперь понимала, что «песенка тети Сани спета». Она не отходила от тетки, гладила ее похудевшую руку, старалась запомнить каждую черточку лица. Мать упрашивала ее поесть, а Лялька удивлялась, как можно говорить о еде, когда умирает тетя Саня.