Это было только вчера...
Шрифт:
— Братец хороший, братец пригожий, раздели со мной величайшую мою радость, — взмолилась она.
— Отстань.
— Борька, мне хочется тебя стукнуть.
Молчание.
— Борь, совсем недавно мы вовсю с тобой дрались, а сейчас выросли. Сейчас мы не будем драться.
Молчание.
— Если бы ты видел, как я выглядела на выпускном. Белое платье, черная лента в волосах, черные туфли — каблук шесть сантиметров! Борь, как ты мог не прийти и не посмотреть на меня?
— Сказал, отстань.
— Не отстану. Ты мне брат. Событие в моей жизни должно стать событием и в
— Уйди, получишь.
Борька толкнул Дину, она упала:
— Ах, так? Хорошо же!
«Я сейчас проучу тебя, бирюк поганый. Я заставлю тебя испугаться».
Она вскочила на подоконник. Вчера к дому подвезли машину песку и свалили под их окнами. Она мельком глянула: песок еще лежит? Лежит.
— Прощай, Боренька!
И прыгнула.
Ноги ушли в прохладный мокроватый песок, она повалилась на бок, подняла голову.
Сверху на нее с ужасом смотрел Борька.
— Ага, испугался, флегма несчастная! — крикнула Дина и громко расхохоталась. Но в ту же секунду смех ее захлебнулся. В окне показалась бабушка.
«Бабушка пришла. Она видела, как я прыгнула». Дина саженными шагами отмерила лестницу, коридоры и ворвалась в комнату.
— Бабунь! Я живая, невредимая.
Бабушка сидела, прислонясь к стенке. Пальцы ее мелко дрожали.
— Дура, псих, идиотка, — исступленно повторял Борька, подступая к Дине со сжатыми кулаками.
— Бабунь, там песок. Я прыгнула, чтоб Борьку встряхнуть. Он же идол каменный. Идол каменный.
Бабушка, стараясь унять дрожь пальцев, терла руку о руку.
— Фу, напужалась я. Ты никогда так больше, внучка, не делай.
— Не буду, бабунь! — Дина принялась целовать бабушку.
Та легонько отстранила ее, вынырнула из-под Дининого локтя, пригладила свои волосы-одуванчики, тронула Борьку за плечо.
— Не одна она за тебя тревожится, Борис. И я все поглядываю да думаю: «Чего он такой? Чем недоволен?» Ты пошто мольчишь все, мольчишь? (У бабушки очень своеобразно звучало смягченное «молчишь»). Обидел тебя кто — скажи.
— Никто меня не обижал.
— Так чего ты на мир индюком поглядываешь? Другим оттого неуютно.
— Да мне-то что — уютно кому или нет?
— А как же? — Бабушка вся встрепенулась, словно маленькая птичка, которую вспугнули, и она собирается слететь с ветки. — Ты не один по земле ходишь. Приноравливайся и к моему шагу, и к ее.
— Зачем? — Борька поглядел на Дину. — Она вечно бежит куда-то, мчится. А я спокойно хочу ходить. И вообще: люди все суетятся, суетятся. Противно! Вечно слышишь: «Скорее». Куда бежать?
— Ай, заговорил! — Бабушка ткнула искалеченным пальцем в Борьку. — Да ведь токо в твои годы и надо скорее. Пока голова свежая, пока нервишки не поистрепаны. Ты вон какой вымахал, вроде на сырости рос. А к чему у тебя большая тяга? Не видно. Что ни начнут твои руки — бросают. За выпиливание брался? Брался. За лепку брался? Брался. Все покидал. Кого из себя готовишь?
— Сам знаю, — огрызнулся Борька.
— Верно, сам. Но можно б и с нами когда думку свою поворошить. Будь кем хочешь, внучек, но, прежде всего, ты эти мои слова запомни:
Она провела рукой по Борькиной голове, будто усмиряя в нем его гордыню, и Дина увидела, как потеплело лицо брата, как неловко улыбнулся он в ответ на бабушкину надежду, что он, ее внук, обязательно будет, обязан быть человеком.
Отец и мать снова собирались в отпуск. Назад они должны были возвращаться с Диной. Но Дина послала им длиннющее письмо, в котором объясняла, что поступает в педагогический, надо ходить на консультации, пользоваться библиотекой, поехать с ними ей никак нельзя. А чтобы они были за нее спокойны, обещала готовиться к экзаменам в бабушкином хуторе. Рядом — река, можно всегда искупаться, а многочисленная бабушкина родня станет поить ее парным молоком.
Дина укладывала чемодан. Из учебника по геометрии вывалилось письмо. Каллиграфические буковки. Так писать может только Иван Борщ. Обратный адрес: «Город Харьков». Много писем прислал он Дине, не на все она ответила, но читать письма героя финской эпопеи она любила.
Дина достала письмо.
«Здравствуйте, рыжик! (Скажите, «рыжик»). А у нас уже весна. Уже появилась зелень и веснушки на моем лице. Оговариваюсь: на лице только веснушки, а то подумаете, что и зелень. Работаю, аж пыль столбом. Но и отдыхаю. Вчера ходил в поход. Как много теряют люди, привязанные к одному месту. Сегодня стараюсь перенести на полотно виденное. Вы ведь не знаете, что я рисую. А что вы обо мне знаете? Ничего. А я о вас кое-что успел узнать. Вы отлично говорите по-немецки, предпочитаете Томаса Манна Генриху Манну. Любите греблю, волейбол и не жалуете футбол. Вы гордая и нежная. Гордости больше, и она подавляет нежность. А жаль.
Эта весна — последняя ваша школьная. Когда уходит последняя школьная весна, мы грустим. Одни больше, другие меньше. Что ж пожелать вам в вашу последнюю школьную весну? Оставайтесь такой, какая вы есть».
Дина вложила листок в конверт.
«Последняя школьная весна»! Вот и прошла она. Впереди — институт. При мысли о вступительных экзаменах Дина почувствовала ноющую боль под ложечкой. У нее вечно ныло под ложечкой, когда она чего-нибудь боялась.
— Платьев не набирай туда, — говорила тем временем бабушка, дострачивая Динин купальник.
— Ба, разве я рыжая?
— Кто сказал?
— Находятся такие.
— Очки пусть наденут. Блондинка ты.
— Конечно, блондинка. Ба, сколько тебе было, когда ты за дедушку вышла?
— Без малого осьмнадцать! Глупая! Самое — живи, красуйся…
Дина, будто невзначай, погляделась в зеркало. С тех пор как Иван Борщ выписался из госпиталя и уехал, она изменилась. Покруглело лицо, расширились плечи. Если бы не эти белобрысые, разметанные в стороны косички! Вот бы локоны на лоб. А, какие там локоны!
— Ба, — с печалью в голосе сказала она, — а я, наверное, никого не полюблю.
— Фу, об чем горести! Каждая поганка найдет своего поганца.
«Каждая поганка найдет своего поганца, — выстукивали колеса увозившего ее поезда. — Найдет, найдет, найдет…»