Это было только вчера...
Шрифт:
Узнав о причине спора, Дина поддержала Ивана Трофимовича, но Антон упрямо смотрел в тарелку, где лежала нетронутой шпротинка.
— Не хочешь, как хочешь, — безнадежно махнул рукой Куликов. — Иди в медицинский. Совершай ошибку. Завалишь экзамены, сам к нам попросишься.
— Не попрошусь, — упрямо мотнул головой Антон.
Дина с нетерпением ждала Ляльку. Куда она запропастилась? Вот так Шурочка Бурцев. Прижали тебя к стенке? Тык-мык, признался, альбинос! Лепетал, как первоклассник: «Отцу не говорите». Будто можно скрыть от отца, что сыночку записали в личное дело выговор с предупреждением,
В сотый, тысячный раз задумывалась Дина над природой лжи, клеветы, фальши. Рано или поздно они всплывут, как ни подтасовывай их под правду. Зачем же за них цепляться? Чтобы выторговать у времени шаткое преимущество? Все равно, что, падая, хвататься за паутину.
— …Избирать профессию без призвания…
— …Призвание — тот же талант, а талант не у всякого…
— У всякого. Важно правильно его определить.
Голоса жужжат, трудно доходят до сознания. И вдруг — как взрыв:
Хочешь, пес, я тебя поцелую За разбуженный в сердце май?В дверях Лялька. Веселая. Руки раскинула, будто всех сразу собирается обнять.
«Что за метаморфоза?» — подумал Куликов.
«Что с ней?» — испугалась Дина.
— Слушайте, товарищи потомки! Меня пригласили работать в редакцию. В молодежный отдел. Сразу после десятилетки берут в штат. Институт — заочно. Кто против? — Заметив вышедшую из спальни мать, она поспешила предвосхитить ее возражения. — Каждому свое, мама. Каждому — свое. Моя мечта: работать в редакции. Дина, подтверди! Я, правда, мало с кем мечтой делилась, но мир тесен, и люди узнали. — Она скосила на Дину хитрый взгляд. — Прошу, товарищи потомки: налейте пива.
Она села между Диной и отцом, кивнула Антону.
— Видал, Антон? — поспешил вернуться к волновавшей его теме Иван Трофимович. Видал, как радуются осуществленной мечте? А ты от своей отказываешься. В петлю лезешь.
Ляльке объяснили, в чем дело. Она слушала, склонив голову, внимательно разглядывая Антона, и он рдел под ее взглядом.
— Поступай, Антон, как велит совесть, — сказала Лялька, не обращая внимания на осуждающий взгляд отца. — Совесть — единственный судья всем поступкам. Ты думаешь стать врачом?
Антон не ответил.
— Ничего он не думает, — крикнул Куликов. — Он упрямство напоказ выставляет.
— Ой, папа, не кричи, — с деланным испугом закрыла уши Лялька. — А в выборе профессии и должно быть упрямство. Обязательно. Вот наша Дина упрямо рвется в педагогический. О! Динка будет учительницей. Я бы хотела, чтобы у нее учились мои дети.
— Много у вас их будет? — спросил Антон.
— Пяток.
Лялька крутанула стульчик перед пианино, открыла крышку инструмента, произнесла свою обычную молитву перед портретом Чайковского: «Петр Ильич, простите меня!» и заиграла что-то бравурное, с неожиданными пианиссимо, превосходно отражая в звуках свое настроение.
«Ну и дочка!» — восхищался Куликов.
«Ох, Лялька!…» — обеспокоенно
— Лялька, кого ты сейчас видела?
— Оклохому! — последовал счастливый ответ.
— Он тебе рассказал? Откуда он знает?
— Что он должен знать?
— О заседании комитета…
Лялька не прерывала игры.
— Он не говорил ни о каком заседании. Он сказал, что закончит год с одними пятерками, даже по русскому языку, и этот подвиг он совершит ради меня. — Она пропела: «Ради меня, ради меня!».
Взяв шумный аккорд, она извинилась уже не перед Чайковским, а перед матерью, звонко чмокнула в щеку отца, увела Дину к себе.
— Представь, кто меня дожидался в редакции, Динка? Николай Николаевич. Завуч. Он мне рассказал, как дралась за меня ты, как переживал Мишка (Мишка, оказывается, к нему ходил!), какую речь о моей чистоте и задатках произнесла на бюро Ирочка и как каялся Бурцев. Черт с ним, с Бурцевым! Теперь я знаю, что такое настоящая дружба. А могло быть… — Лялька отвернулась. — Я бы не жила, если бы ты и Миша поверили Шурке.
Перед сном, забравшись к бабушке под одеяло, Дина спросила:
— Ба, почему меня назвали Диной?
— И за то скажи спасибо. — Бабушка потянула повыше одеяло, чтобы прикрыть Динины плечи. — Твоя мать поначалу хотела окрестить тебя Люсьеной, потом Гертрудой. Дала я ей Люсьену. Дала Гертруду. Цельную неделю ты была без имени. Уж когда она сказала: «Будет моя девочка Диной», я даже обрадовалась. Все не Гертруда.
— А родись я мальчишкой? — засмеялась Дина.
— Были и на тот счет предположения. Клеоникием или Эдуардом метила. Ей главное, чтоб помудренней. Я ей имя «Фенепен» подсовывала. Чем, говорю, не редкость? Слава богу, к рождению Борьки у нее психоз на имена прошел.
Прижавшись к бабушкиному теплому боку, Дина засыпала и где-то между явью и сном слышала то характерный говорок бабушки, то голос Бурцева, в котором больше было испуга, чем раскаяния («Я сказал неправду. Да, да, я виноват»), то восклицание Ляльки: «Я бы не жила, если бы ты и Миша поверили Шурке».
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Нет большего наслаждения, чем отдыхать после экзаменов. День кажется бесконечно длинным, день — год. И сам ты легкий, словно сделан из папье-маше. Дунь на тебя — поднимешься под облака. Можно нарядиться и пойти в город, так, ни зачем, просто показаться: это я, свободный человек. Где-то далеко (батюшки, как далеко — через два месяца!) экзамены в институт, а сегодня — праздник. Сегодня — цветы, цветы, цветы…
Дина оглядела комнату. Всюду прибрано, наведен блеск. Борька лежит на диване, читает «Монте-Кристо». Борька — еще школьник. А она уже — будущая студентка.
— Борь! Ты хотел бы быть на моем месте?
Он отодвинул в сторону книгу, холодно посмотрел на нее, точь-в-точь как отец, и не ответил.
— Борь, ведь я школу окончила. Понимаешь? Окончила школу.
Борька продолжал читать, не обращая на Дину внимания. Противный бирюк! Она подошла к дивану, стала перед Борькой на колени.