Это Америка
Шрифт:
— Почему они такие тяжелые? — поразилась Августа.
Он рассказал родителям все, прибавив:
— Мама, если у нас с Лилей не хватит денег, ты добавишь нам своих?
— Сыночек, мы с Павликом отдадим все, чтобы только вам было там хорошо.
2. Сомнения и страхи
Распоряжение о высылке могло прийти Алеше каждый день, они знали — это их последние дни вместе. Лиля собрала ему одежду на все сезоны, упаковала в три чемодана и поставила их наготове в спальне. Делали они это по секрету от Лешки, 17–летнего
В их писательском кооперативе живо обсуждали новости об отъезде евреев в Израиль — большинство писателей и их жены были евреями. Конечно, обсуждали и высылку Алеши Гинзбурга, считали, что за Гинзбургом поедет его жена. Тогда освободится еще одна квартира.
По ночам, когда дневные заботы и тревоги кончались, Лиля прижималась к Алеше, чтобы он запомнил ее ласки, тосковал по ним. Она отдавалась ему с нежностью и силой, впивалась в него губами, руками, ногами, старалась вобрать в себя всю его страсть. В такие минуты они погружались друг в друга целиком и оставались одни на всем свете.
Устав и обессилев, Лиля ненадолго забывалась на его плече, но вскоре просыпалась, нервно вздрагивала, и думы и заботы мгновенно заполняли ее. Она шептала:
— Боже мой, как все это мучает!..
Алеша просыпался от ее шепота, успокаивал ее, гладил, целовал:
— Что тебя мучает?
— Все, но особенно волнует судьба Лешки. Ему еще надо окончить школу. Какое будущее ждет его там, если он не успеет?
— А какое будущее ждет его в Советской России? Ничего хорошего. Америка — страна возможностей, она может дать ему все.
— Страна возможностей… Только не с его мрачным характером. По нему все вокруг виноваты, все плохие, кроме него. Я даже боюсь, вдруг он заартачится и не захочет уезжать.
— Захочет. Он растет в большой нелюбви к советской власти. Уверен, что он захочет эмигрировать.
— Ты называешь это эмиграцией, а по — моему, это настоящее беженство. Мне мама рассказывала, как она бежала, когда арестовали отца, повторяя про себя: «Бежать, бежать, бежать…» А потом мне пришлось бежать из Албании, и я тоже говорила себе: «Бежать, бежать, бежать…» И теперь снова бежать! Это ужасно! [2]
2
Арест Павла и бегство Лили из Албании описаны в 1–м в 3–м томах «Саги».
Лиля с тоской смотрела на их устроенную уютную жизнь и постоянно пребывала в подавленном настроении. Ей с сыном не остается ничего другого, как бежать из России — бежать, бежать навсегда.
Как и когда сказать Лешке про отъезд, они обсуждали между собой с первого дня. Строптивый и задиристый, он вырос с негативным налетом пренебрежения ко всему. Лилю очень беспокоил его характер, она жаловалась отцу и Августе:
— До четырнадцати лет был хороший мальчик, интересовался историей, ездил на семинары в археологический клуб, делал заметки на полях прочитанных книг. А потом его как будто подменили. Всё ему не нравится, всех он критикует,
Павел успокаивал ее:
— Он проходит через период негативизма, переживает юношеский кризис личностного самоопределения. Это все временное.
Но у Лили было другое мнение:
— Да не временное это! Это в нем говорят его албанские гены…
Характер у Лешки был действительно сложный. Он рос в интеллигентной среде, и в нем сформировались те же ценности, что у всех. Но жизнь без отца наложила на личность отпечаток сумрачности. Родился он в Тиране, столице Албании, Лиля назвала его в честь своего троюродного брата Алеши. Тогда у нее и в мыслях не было, что ей суждено бежать из Албании, остаться одной и через годы сойтись с этим Алешей. Чтобы не путать их, теперь сына стали называть Лешкой.
Год назад Лешка получал паспорт, и перед ним встал вопрос выбора национальности. Мать — еврейка, отец — албанец, по закону он мог выбрать одно из двух. Мальчик хмуро спросил:
— А что хуже — быть евреем или албанцем?
— Как тебе сказать?.. Албанцы здесь чужаки, большая редкость. А русские чужакам не доверяют и их не любят.
— А евреи?
— Евреев, хоть они и свои, многие русские не любят еще больше. Обе национальности здесь не приветствуются. Дело в отношении людей к тебе.
— Мне плевать на отношения, я все равно никого не боюсь! — выпалил Лешка. — Ну, а к кому все-таки хуже относятся — к албанцам или к евреям?
Обсуждали всей семьей, и получилось, что к евреям все же относятся хуже и Лешке для будущего лучше не быть евреем. Так он стал албанцем, но воспринимал это насмешливо, часто говорил:
— Ребята дразнят меня албанцем. Мне-то плевать, ну какой я албанец?..
Когда Лиля сердилась на сына, то кричала: «Настоящий албанец, мусульманин!», а он смеялся: «Ведь если б я записался евреем, ты называла бы меня настоящим жидом».
Но в теперешней ситуации, когда Алешу могли выслать каждый день и Лиля решила подавать заявление на эмиграцию, медлить с разговором об отъезде уже было нельзя.
И вот они с Алешей усадили сына для серьезного разговора.
— Ты парень большой, надо поговорить, — сказала ему Лиля. — Мы собираемся подать заявление на отъезд.
— Куда? — насторожился Лешка.
— Мы хотим ехать в Америку.
— В Америку? Вот здорово! Тогда я стану американцем.
— Да, станешь, если разрешат уехать. Но подавать документы надо на отъезд в Израиль.
— В Израиль я не хочу, израильтянином не буду.
— Пойми, важно получить разрешение на выезд, оно дается только в Израиль. А дальше, уже в Европе, можно выбирать страну. Но ты должен молчать об этом, чтобы не пошли слухи.
— Я-то не разболтаю, мне наплевать. Только вы напрасно думаете, что никто об этом не догадывается. Ребята говорили, что Алешу высылают, и спрашивали меня, поеду ли я с ним.
Родители переглянулись, и Алеша сказал:
— Да, меня высылают. Но почему ты нам ничего не сказал об этих разговорах?