Этна

Чэнь Мастер

С этого момента отсчитываются два события: Паркер стал ужасным и могучим, и еще родились винные фьючерсы. Целая индустрия, в которую умные люди вкладывают, по всему миру, до восьми миллиардов евро в год.

Им не нужно покупать вино как таковое — его купят у бордосских негоциантов сразу, ан-примёр, винные инвестиционные фонды. Они же потом и продадут. Вам вообще не надо этого вина видеть, вам достаточно получить финансовое обязательство фонда.

Вся их орава помещается, конечно же, в Лондоне. Какие-нибудь братья Берри, которые уже триста лет на винном рынке. Очень грамотно умеют распускать слухи и наводить прочий пиар

на плетень, поднимая цены своих стоков. Еще десятка два компаний. Есть куртье и куртажные компании, то есть оценщики, маркетологи и прочие.

Они, все вместе, стоят денег. Фонд берет себе 20 % твоей прибыли. Ты получаешь в итоге 12 % в год. С гарантией, потому что фонды фактически работают только с двадцатью бордосскими шато, цены на вино которых — яснее ясного (и за это мы все не любим лягушей). Это неизменно растущая валюта. Особенно с учетом того, что с каждым годом после урожая вино набирает силу, но его в продаже всё меньше. Вино ведь, как ни странно, еще и пьют…

Но 12 % — это просто. А вот как насчет побольше? Как придумать, чтобы всё стало еще интереснее? И почему бы этого не сделать мне самому? Я же все-таки не чужой для индустрии человек. Я в ней, мягко говоря, что-то понимаю.

Весной 2007 года, когда я сдал большую часть своих денег в один не очень широко известный винный фонд, работающий там мой хороший знакомый (португалец, на почве чего мы с ним и договорились на его родном языке) все-таки переспросил меня:

— Сеньор Рокотофф, вы и правда хотите это сделать?

Дело в том, что мы с ним договорились о не очень стандартном, экспериментальном, рисковом пакете вин. То есть, конечно, да — в основном бордосские шато, куда же денешься. А риск — это вдобавок найти никому особо не известные сегодня вина, которые имеют хороший шанс вырасти в цене за короткий срок выше любых безумных ожиданий. Выше всяких бордо. Такое бывало. Но как это сделать? Для этого надо очень хорошо знать рынок — или знать кое-что еще.

Например, что скоро на рынке появится абсолютно новое великое вино.

«Вы сволочь, Альфредо», — мысленно сказал я ему, узнав, что оптовая цена на бутылку только что продегустированной нами «Этны» — четыре евро. Нет чтобы один-два.

В итоге среди прочих выбранных мною экспериментальных вин где-то в нашем погребе — да, да, здесь — стоит закупленная лондонским фондом на мои деньги небольшая пирамида коробок вина, которое уже сейчас знаменито. А ходящие в Лондоне неясные слухи о том, что один профессиональный винный критик включил их в некий экспериментальный ан-примёрный пакет, конечно, добавляют ситуации остроты. И Альфредо, кстати, уже через пару месяцев начал продавать «Этну» по пять евро. Более того, дальше он начал ее вдобавок и придерживать, создавать искусственный ажиотаж. Хотя вину всего год, то есть его почти что еще нет.

А еще мы имеем тут известный факт, что бутылка вина первого урожая, каким бы он ни был, всегда предмет для коллекционеров. Поскольку первый урожай имеет тенденцию как-то быстро исчезать.

Самое забавное в том, что даже если бы у меня был консервативный выбор вин, всё и так было бы отлично — с моей инвестицией с самого начала стали происходить веселые события. Ладно еще, что весной 2007-го ан-примёрные лондонцы буквально смели «голубые фишки», они же «золотые шато», пока виноград еще был на лозе. Но дальше индекс просто сошел с ума.

Индекс называется Liv– ex.

И он сразу после моей покупки рванул вверх; и он немножко просел; и опять двинулся вверх; и уже сейчас — в 2008-м — взбесился и не может остановиться.

Возможно, он потому взбесился (а я брал в 2007-м урожай, естественно, 2006 года), что урожай 2007-го, следующий, оказался неудачным для красных вин, и, значит, на предыдущий год ложится дополнительный спрос. Или потому, что в этом — 2008 году, с его очень проблемным летом, кажется, что будет два плохих года подряд. Так что я просто держу свой прежний пакет и иногда посматриваю на Liv– ex. Кстати, в фонде меня с моим экспериментальным пакетом просто обожают — он ставит безумные рекорды, и об этом ползут слухи.

И не далее как неделю назад я снова, применяя всякие банковские кодовые штучки (которые у меня вполне можно вытащить из комнаты), бросил на этот самый индекс очередной взгляд.

И вдруг понял, что еще чуть-чуть — и я буду стоить полмиллиона евро.

Я? У меня будет полмиллиона евро?

И что я тогда буду делать в этой жизни? Чего хочу?

А очень просто: я хочу жить на виноградниках, ездить по винным хозяйствам и выставкам, говорить там с удивительными людьми и иногда писать об этом какие-нибудь колонки.

А поскольку я и так это уже делаю, и мне за это даже платят…

То остается надеяться, что такая жизнь будет продолжаться — ну, не совсем вечно. Вот буквально только что мне было «чуть-чуть за сорок». Прекрасный возраст! Да и сейчас — ну, ведь не пятьдесят. То есть совсем не пятьдесят.

А люди, которые делают вино и ходят по виноградникам, живут долго, очень долго. Да вот недавно, в мае, умер Роберт Мондави — в девяносто четыре года. Человек, сделавший Калифорнию все— мирно знаменитой винной страной. Кстати, по происхождению итальянец. Жил у себя в хозяйстве, каждый день пил свое и не только свое вино.

* * *

А доживу ли я до таких лет, если влезу по уши в эту историю с черными носорогами?

Но если по твоему миру уже начали ездить назгулы в бронежилетах, да еще и летать вертолетами…

Итак, что не так в нашем винном мире, где в нем происходят какие-то пакости? Теперь-то, после той истории, что привела меня сюда, я знаю, что может случиться.

Ну, давайте посмотрим. И увидим, что этот мир сходит с ума. Дикая история с брунелло — ладно еще. Но Франция, которая борется с вином… Да-да, во Франции в парламенте завелось антиалкогольное лобби, вот-вот запретят любую его рекламу.

Понятно, что те регионы страны, где делают вино, вообще не понимают, о чем речь. Но есть во Франции и места, где вино не делают, какая-нибудь Нормандия. И вот там-то могут обитать незнакомые винодельческим территориям люди под названием «алкоголики». Оттуда и идет идиотизм. Результат которого — что Франция только что уступила Италии мировое винное первенство по объемам производства. Лягуши гибнут. А по объему экспорта они уже лишь третьи в Европе!

А что вы хотите, когда даже великие бордосские шато постепенно перестают быть тем, чем они были, и превращаются в бизнес. Хорошо еще, что в каждом из них есть действительно достойный главный энолог, вроде нашей Матери Марии, но выше-то — одни финансисты.