Эстер Уотерс
Шрифт:
— Что за вздор, черт подери! Ты должна взять свои деньги. Ага, вон идет мистер Леопольд — он нас рассудит.
Мистер Леопольд сразу же сказал, что деньги, которые должны были бы достаться за третью лошадь, следует поделить между теми, кто получает за первую лошадь и за вторую. Однако Сара не согласилась с таким решением. В конце концов было предложено передать этот вопрос на решение редактору «Спортсмена», но поскольку Сара и тут осталась глуха ко всем доводам, Уильям предложил ей выбрать самой, кому она больше доверяет — «Спортсмену» или «Спортивной жизни».
— Послушайте, вы, — сказал Уильям, становясь между обеими девушками, — в такой вечер, как сегодня, грех ссориться. Каждый из нас что-то выиграл и должен быть этому рад. Спор-то ведь пошел из-за двух шиллингов,
С минуту Сара колебалась; затем предложила что-то совсем нелепое и после продолжительной перепалки с Уильямом, состоявшей преимущественно из брани и оскорбительных намеков, объявила, что не возьмет этих двух шиллингов и одного не возьмет тоже. Пусть ей отдадут те три, что она выиграла, больше ей ничего не надо. Уильям поглядел на нее, пожал плечами, достал свою трубку и кисет и заявил, что, по его глубокому убеждению, ни одна женщина на свете не должна играть на скачках.
— Спокойной ночи, сударыни, на сегодня я сыт вашим обществом по горло, пойду лучше покурю в буфетной. Смотрите не выдерите друг другу волосы — оставьте что-нибудь для медальона мне на память.
Дверь буфетной захлопнулась. Несколько минут мужчины курили в молчании, затем Уильям сказал:
— Как вы считаете, у него есть шансы выиграть Честерфилдский кубок?
— Он выиграет шутя, если пойдет сразу. Только на месте Старика я бы посадил на него парня покрепче. Его же могут загандикапировать на семь фунтов, а тогда на него можно посадить и Джони Скотта.
Разгорелся жаркий спор по вопросу о том, в какой мере можно рассчитывать на то, что норовистая под одним жокеем лошадь станет спокойной под другим; приводились интересные примеры из того далекого прошлого, когда мистер Леопольд служил еще камердинером у Старика, и оба они были холосты, и в их жизни не было ничего, кроме скачек и бокса. Однако, закончив свой рассказ о том, как однажды он встретился в раздевалке с Бирмингемским Цыпленком и, не зная, с кем имеет дело, предложил выйти с ним на ринг, мистер Леопольд признался, что он не уверен в том, как ему следует сейчас поступить: он может поставить пятьдесят фунтов против десяти шиллингов в дубле. Ставить все на одну лошадь или подстраховаться, поставив часть денег на другую? Уильям даже затрясся от восторга. Ну и отчаянная же голова! Кто бы мог подумать, что эта маленькая, чуть больше кокосового ореха, голова начинена такими мозгами! Пятьдесят фунтов к десяти шиллингам — поставить все на одну лошадь или подстраховаться? Кто может ответить на этот вопрос лучше, чем сам мистер Леопольд? Только, конечно, жалко разбивать такую круглую сумму. Какое значение могут иметь десять шиллингов? Мистер Леопольд не такой человек, чтобы не выдержать удара, если даже эти деньги ухнут. Уильям был очень горд, что у него спросили совета. Никто до сих пор не слыхал о том, чтобы мистер Леопольд посвящал кого-нибудь в свои планы.
На следующий день они вместе отправились в Шорхем. В «Красном льве» было полно народу. Порой голос трактирщика или кого-нибудь из посетителей перекрывал шум:
— Две кружки бартоновского, кружку горького, три порции виски со льдом!
Железнодорожные служащие, матросы, рыбаки, приказчики, торговцы овощами — все собрались здесь. Каждый из них что-то выиграл на скачках, и все пришли за своими выигрышами.
Старина Уоткинс, пожилой мужчина с седыми бакенбардами и округлым брюшком, тоже заглянул в бар, чтобы промочить горло. В контору к себе он вернулся вместе с мистером Леопольдом и Уильямом. Контора представляла собой просто маленький закуток, отгороженный от какого-то флигеля; в нее попадали прямо с улицы.
— Вот и говорите о фаворитах! — сказал Уоткинс. — Мне куда легче выплачивать за трех первых фаворитов, чем за одного этого: тридцать — двадцать к одному стартовая ставка, и весь город на
— Да вот, мы тут с приятелем вроде малость выиграли на этой самой лошадке.
— Сколько?
— По шиллингу ставили — двадцать пять к одному.
— Проверь-ка, Джой. Все нормально?
— Да, сэр, все правильно, сэр, — сказал клерк.
Старик Уоткинс запустил руку в карман штанов и вытащил пригоршню золота и серебра.
— Ну давайте, давайте, друзья, теперь уж вам никак нельзя не поставить на него в скачках на Честерфилдский кубок — вам теперь это по карману. Так сколько вы ставили, говорите, — по шиллингу каждый?
— По шиллингу ставили, — сказал младший носильщик. — Эта лошадка лучше всех показала себя на пробных… Так какая ставка, мистер Уоткинс?
— Десять к одному.
— Идет, вот вам мой шиллинг.
Остальные носильщики тоже дали по шиллингу. Уоткинс опустил их деньги обратно в карман и велел Джою записать ставки.
— Ну, теперь займемся с вами, мистер Лэтч.
Уильям начал перечислять ставки, которые он делал. Он поставил десять шиллингов на одну лошадь в одном заезде и проиграл; поставил полкроны на другую и проиграл; таким образом, три шиллинга и шесть пенсов следует скостить с той суммы, которую он выиграл, поставив на Серебряное Копыто. Значит, ему причитается больше пяти фунтов. Щеки Уильяма зарделись от удовольствия, когда он опустил четыре соверена и пригоршню серебра в жилетный карман с таким видом, словно завоевал весь мир. Не поставит ли он соверен из этого выигрыша на Серебряное Копыто на предстоящих скачках в Честерфилде? Хватит и полсоверена!.. Рискнуть совереном — на это у него не хватало духу.
— Итак, мистер Лэтч, — сказал Уоткинс, — если вы желаете сделать ставку, решайтесь. Я веду дела не только с вами, у меня клиентов много.
Уильям все еще колебался, затем сказал, что поставит полсоверена из десяти к одному на Серебряное Копыто.
— Полсоверена из десяти к одному? — переспросил старик Уоткинс.
— Да, — пробормотал Уильям, и Джой записал ставку.
Дело мистера Леопольда требовало большего внимания. Толстый букмекер и маленький, тощий, как пугало, дворецкий отошли в сторону и переговаривались, явно не замечая нетерпения, проявляемого кучкой менее важных клиентов. Временами раздавался резкий хрипловатый голос Джоя, — он повторял поступавшие к нему предложения; полкроны, десять к одному или пять шиллингов, десять к одному — и спрашивал хозяина, принимать ли ставку. Тогда Уоткинс отворачивался от мистера Леопольда, кивал, соглашаясь, или отрицательно тряс головой, а иногда показывал на пальцах, какие шансы он дает. Ни с кем другим не повел бы старик Уоткинс столь продолжительной беседы, никому не оказал бы такого уважения, как мистеру Леопольду. А тот ухитрялся окружать все свои действия ореолом такой таинственности, что эта беседа привлекала к себе огромный интерес. Наконец, покончив, по-видимому, с наиболее важными вопросами, они оба снова обернулись к Уильяму, и тот услышал, что Уоткинс уговаривает мистера Леопольда не ставить все пятьдесят фунтов только на одну лошадь.
— Я принимаю вашу исходную — двенадцать к одному… Значит, двадцать четыре фунта к двум. Можно записать?
Мистер Леопольд кивнул и, загадочно улыбаясь, заявил, что ему пора домой. Это произвело очень сильное впечатление на Уильяма, и он в душе похвалил себя за то, что у него хватило храбрости поставить полсоверена десять к одному. Мистер Леопольд знает, что делает. Утром он беседовал со Стариком; если бы у него не было уверенности, он поставил бы часть денег на другую лошадь. Вторичная победа Серебряного Копыта едва не разорила старика Уоткинса. Он заявил, что это самый тяжелый из всех ударов, какие выпадали на его долю, но, поскольку он ни у кого не просил отсрочки и продолжал целыми пригоршнями вытаскивать и серебро, и золото, и бумажные деньги из своих объемистых карманов, его жалобы только раззадоривали удачливых игроков, и с ликованием в душе они возвратились в трактир, чтобы выпить за здоровье лошади.