Если вчера война...
Шрифт:
Больше ничего экстраординарного за эти дни не произошло. Михаил, несмотря на давешнее обещание, заходил только один раз, дня три назад, да и то ненадолго. Одобрительно покачивая головой, — вижу, Юрий Анатольевич, вы времени зря не теряли, очень хорошо! — просмотрел уже исписанные листы, убрал их в свою папку и ушел, осведомившись на прощание, нет ли каких-либо пожеланий или просьб. «Сержант Верочка», хоть и исправно приносила завтрак , обед и ужин (к последнему, как выяснилось, полагалась бутылка коньяка и пачка «Герцеговины»), держалась по-прежнему строго официально, не позволяя ни малейшего намека на более близкое, читай «человеческое».
Чем частенько напоминала Юрию классическую фразу
На дармовой коньяк подполковник особо не налегал, сразу же установив для себя норму граммов в сто-сто пятьдесят, да и то только перед сном; курением тоже старался не злоупотреблять — психологическое напряжение первых после переноса дней схлынуло и курить хотелось уже меньше, что не могло не радовать.
Майор снова появился только вчера после обеда. Зашел, вежливо поздоровавшись, минут десять говорил. в общем-то, ни о чем, незаметно, как ему казалось, поглядывая на наручные часы, и вскоре убрался восвояси, унося с собой как чистые, так и исписанные подполковником листы. Перед уходом предупредил, что завтра с ним, очень может быть, захочет встретиться Сам, и потому стоит получше выспаться и отдохнуть. Никаких вопросов Крамарчук ему не задавал — за неимением оных. Да и не испытывал он, честно говоря, особого желания что-либо спрашивать, смутно подозревая, что и майор ощущает нечто подобное относительно необходимости отвечать. Михаил вообще был какой-то, используя привычный для подполковника сленг, «вздрюченный» — то ли по каким-то своим делам, то ли в связи с предстоящей встречей, и Юрий счел за лучшее ни в какие подробности не углубляться. Как говорится, меньше знаешь, крепче спишь. И лучше высыпаешься. Последнее — в том смысле, что на лесоповале поднимают рано...
С этой исполненной глубочайшего оптимизма мыслью он и отправился в койку, подсознательно надеясь, что эта ночь не окажется его последней ночью, проведенной в комфортабельных условиях, с трехразовым питанием, хорошими папиросами и коньяком под рукой. Реакции Сталина он представить себе не мог. В смысле, представить реакции реального Иосифа Виссарионовича. а не того гротескного персонажа из анекдотов и обличительных публикаций конца восьмидесятых — начала девяностых годов. Да, Берия ему поверил — но поверит ли Сам? Посчитает ли «отец всех народов», что изложенные неким подполковником несуществующей армии (эту, впервые произнесенную лейтенантом Качановым словоформу Юрий очень хорошо запомнил и частенько повторял) сведения стоят его высочайшего внимания и, главное, доверия? Если посчитает — хорошо, а если нет? Тогда и думать не чего. Вон, окно открыто, решеток нет, третий, а по меркам конца века почти что четвертый этаж. В любом случае убьется. Хотя если разговор с Вождем пойдет «не туда», до окна его уже не допустят. Факт...
Подполковник встал с кровати, натянул галифе и, нашарив на столе папиросы, подошел к окну. Пожалуй, уснуть уже не удастся, разве что под утро. Юрий с досадой поглядел на пустой стол: ну и на хрена Миша забрал с собой всю бумагу? Сейчас бы сесть да поработать, отгоняя дурные мысли, часиков до четырех. Глядишь, еще чего полезного вспомнил бы. Хотя что уж там вспоминать — выложился он за эти дни на все сто, припомнив все, что знал — от тактики действий германских войск до необходимости отрывать траншеи полного профиля вместо ячеек и замены «смертных» медальонов на обязательные индивидуальные жетоны. Писать больше, по сути, было не о чем.
Вздохнув, подполковник закурил, присев на широкий, не чета нынешним, подоконник. За распахнутым окном спала столица огромной страны, страны, еще не испытавшей ни тьмы светомаскировки сороковых , ни круглосуточного неонового бреда девяностых. Москвичи еще не знали,
В дверь негромко постучали. Подполковник дернулся было, однако тут же и успокоился: если бы что-то изменилось и пришли за ним, стучать бы по – любому не стали. Хотя Миша вчера и вправду был какой-то... не такой. Не из-за него ли? Да нет, вряд ли... нет, точно не из-за него.
—Войдите, — разрешил Юрий, зажигая настольную лампу.
—Простите, товарищ Крамарчук. — В дверях неожиданно — для Крамарчука, разумеется, неожиданно — возникла «сержант Вера». — Я тут вашу старую форму принесла. И ботинки. Товарищ майор завтра просил в этом быть. Разрешите, я вот тут на крючок повешу, а то вдруг изомнется.
— Вера, — вдруг решился подполковник, немного стыдясь своего вида (хорошо хоть галифе надел), — вы не составите мне компанию? А то что-то не спится. Совсем. И на душе как-то тяжело.
— Мне нельзя, товарищ Крамарчук, не положено.
— Буквально пару минут, а, товарищ сержант? Пожалуйста. Обещаю не разглашать никаких государственных тайн и не приставать. Ни в каком смысле. Мне просто одиноко, понимаете? Хочется с кем-то поговорить. Присаживайтесь. Завтра у меня, похоже, будет тяжелый день. — Едва не сболтнув насчет встречи с одним большим человеком, подполковник вовремя остановился, решив не подставлять ни себя, ни девчонку. Грустно улыбнувшись, он выставил на стол едва початую бутылку коньяка , вторую из принесенных за эти. Остальные так и остались запечатанными. Рюмок, разумеется не было, только стаканы, однако и до них дело не дошло.
— Простите, товарищ Крамарчук, мне пить нельзя.
— Ну, тогда и я не буду. — Он спрятал бутылку обратно под стол. — У вас сегодня, наверное, Суточное дежурство? Уже полвторого, а вы все еще на ногах.
— Нет, товарищ Крамарчук, — девушка вполне искренне улыбнулась, — если честно, я просто ждала, пока подготовят вашу форму. Правда, к чему такая спешка, я не знаю, — на всякий случай добавила она пресекая возможные вопросы.
— Значит, вы теперь из-за меня не выспитесь? Бедняжка.
— Да ну что вы, я ж привычная. Сейчас пойду, покемарю пару часиков, мне хватит.
— Давно служите, Верочка? — Если честно, подполковник понятия не имел, о чем говорить дальше ему просто было приятно присутствие рядом живого человека. Особенно такого красивого человека. Хотя он и понимал, что, несмотря на все эти искренние улыбки и широко распахнутые глаза, завтра с утра на стол майору ляжет ее рапорт с подробным описанием их «посиделок» и списком вопросов-ответов. Впрочем, его это нисколько не волновало: никакой крамолы в происходящем он не усматривал, а рапорт? Служба в НКВД — НКГБ — это, знаете ли, не на текстильной фабрике работать.
— Уж пятый год, — снова улыбнулась девушка, — если честно, я очень хотела сюда попасть. Мне очень повезло.
— Вы москвичка?
— Ага, а вы откуда? У вас очень интересный говор, даже не могу понять, какой.
— С юга. — Юрий помедлил с ответом, решая, не относится ли это к числу запрещенных вопросов. Вроде нет. — Из Одессы. Оттого, наверное, и говор такой.
— Правда? Никогда там не была. Вот бы побывать! Потемкинская лестница, знаменитый броненосец. И истории проходила, а история мне всегда нравилась. Красивый город?