Если так рассуждать... (сборник)
Шрифт:
— Плакать надо в такие праздники, — отрезал Николай Федорович. — Рыдать. Это по моим данным. Если так рассуждать, милые товарищи, самое лучшее — выполнить сегодня план на один процент и все.
— Почему это на один?
— А чтобы завтра сделать два процента и доложить наверх: вот, мол, мы какие, вдвое перекрыли вчерашний результат! Послезавтра дать четыре — опять вдвое. Затем все восемь с половиной — и об ордене подумать можно… Так получается?
«Милые товарищи» молчали.
— Хорошо. Возвраты от ОТК были?
— С возвратами значительно
— Вы что, сговорились сегодня? — кротко возмутился Николай Федорович. — Чего вы все к истории обращаетесь? Да, мы сейчас работаем лучше, чем при нэпе. Радоваться теперь? Скакать?
Николай Федорович спохватился, что выбивается из нужного тона, и заговорил четче, категоричнее.
— Абсолютно без возвратов мы сможем работать — это по-вашему так получается! — только в одном-единственном случае. Догадываетесь, в каком?
— Ну и в каком же? — с долей иронии спросил новый заместитель.
— А в такси, если вообще прекратим собирать электрочайники! Тогда, естественно, и браковать станет нечего!
— Я этого не утверждал, — начал заместитель, — я только сказал, что…
— Закончили, — сказал Николай Федорович, испытывая ужасное чувство неловкости и злясь от этого. — Приступили к работе, товарищи.
И день пошел. Николай Федорович занимался текучкой, звонил, ругался и договаривался, принимал людей, отсидел на важном и скучнейшем совещании у генерального, потом опять занимался текучкой. Но что-то все время мешало, сбивало с ритма — будто надо было разобраться до конца, доспорить, доказать, а он не разобрался, не доказал, не доспорил.
Случай представился уже после работы, в овощном магазине. Николай Федорович забежал купить картошки и овощей к ужину. Но получилось все как-то неприятно.
Николай Федорович примерялся ловчей подставить авоську под транспортер, подающий картошку. Рядом топтался румяный пенсионер, полузнакомый старикан, кажется с завода, а может из соседнего дома.
— Во как… — общительно, с добродушно-ворчливой интонацией заговорил старикан. — И главное, они еще жалуются, черти драповые… Лучше ведь жить стали, без очков видно! Пять лет назад как было? Половину картошки я в мусоропровод спускал. Каждую вторую картофелину! Можно сказать, каждую первую и ноль-шестую! А теперь — во. Красавец клубень. Нет, они недовольны, все им не так…
Неизвестно, кого он так честил. Скорее, говорил так, по привычке, для себя.
— Он у вас вообще-то подморожен, красавец этот, — обернувшись, заметил Николай Федорович. — Заменили бы лучше…
— Где подморожен, где? — засуетился старикан.
— Вот. И еще вот, сбоку. Видите?
Старикан огорченно подавил мороженные места пальцами и вдруг воинственно вскинул голову.
— Да, чуть-чуть тронуло. Ну и что? А раньше как бывало? Вспомнить
— Опять раньше, — усмехнулся Николай Федорович, вспомнив утренние разговоры.
— А чему вы, собственно, смеетесь? — завелся старикан. — Чему обрадовались? Я вырежу немного, ничего страшного. Не привыкать-стать.
— Да-да, — сказал Николай Федорович несколько неосторожно. — Привычка — вторая натура.
— Лебеду вы не едали! — заявил заметно осерчавший старикан. — По-другому бы запели. Лебеду!
— При чем тут лебеда, — с досадой сказал Николай Федорович.
— При том! — старикан дрожащими руками запихнул картофелину в сумку и заковылял к кассе. — При том, что вы не патриот! — крикнул он отойдя подальше. — Не патриот вы! Заелись!
— Стыдно, гражданин, — сказала полная женщина из очереди. — Прицепились к пожилому.
— Я прицепился?! — Николай Федорович развел руками и несколько клубней выкатились из авоськи. — Если уж на то пошло, я действительно не патриот…
— Вот именно! — вставил старикан издали.
— Не патриот мороженой картошки! И не патриот всякого хлама, который был раньше и теперь дорог кому-то как память. Сейчас-то зачем умиляться? Лебеду я не ел… Так черт с пей, с лебедой! Картошка хорошая должна быть, и нечего лебеду вспоминать!
— Подберите что рассыпали, — сказала женщина. — Размахался…
Николай Федорович в сердцах вывалил картошку обратно па ленту транспортера и зашагал к выходу. Проходя мимо старикана, он демонстративно отвернулся, и старикан тоже. Так они спинами и шаркнули друг об друга.
— Ни в чем уважения нет. Совсем распустились! — громко произнес при этом старикан, но Николай Федорович не стал с ним связываться.
Всю дорогу до дома он мысленно возражая старикану, а заодно табельщице, и своему заму, и тому парню из ПДБ, что все это не так, неверно и неправильно. Не уважает он не прошлое, а только ту накипь, то дурное я страшное, что было в прошлом, и что считалось неизбежным и даже необходимым, — а сейчас, через много лет, стало казаться далеким, милым сердцу и прекрасным, как и вся прошедшая молодость, далекая, милая и прекрасная… Не лебеда — точка отсчета радости, и не девяносто процентов против вчерашних восьмидесяти…
Николай Федорович почти бежал домой и уже не пытался следить за четкостью и категоричностью формулировок. Повторяясь и путаясь, он торопился доказать самому себе что-то очень важное, без чего потом нельзя будет прийти в цех и работать с людьми.
— Капельку лучше, еще не счастье… — бормотал он, поднимаясь по лестнице через три ступеньки. — Это всего лишь немного лучше и все. И все! Не больше. Надо наоборот, почему они не хотят этого понять?..
И только уже дома Николай Федорович сообразил, что этот ни с того ни с сего вспыхнувший спор о логике счастья начался не с табельщицы и не с троллейбуса, а раньше, утром, дома. Началось со стихов, нечетких и странных, услышанных по радио, — о вечности и абсолютном нуле.