Если так рассуждать... (сборник)
Шрифт:
Потертый пиджак поделился огоньком с приятелем, скучавшим на лавочке возле дома, а тот, в свою очередь, с франтоватым блондином, разыскивавшим Нюсю из второй квартиры…
…С факелом бежал уже четвертый спортсмен. Он торопился — третий все-таки не выдержал темпа и отклонился от графика. С переднего мотоцикла кричали: «Нажми!», и бегун нажимал. Длинный круговой маршрут по улицам города завершался, впереди показался стадион…
Франтоватый блондин, не найдя свою Нюсю, разочарованно вышел на улицу, где у него попросил прикурить ленивый адидасовский подросток. Прикуривая, мальчишка
…Четвертый секунда в секунду передал эстафету, устало хлопнул товарища по плечу, и тот, набирая скорость, понес факел к финишу. У ворот стадиона мотоциклы остановились, и пятый спортсмен выбежал на дорожку один…
Петрищев сошел с троллейбуса, потому что заметил народ у стадиона. Теперь он сидел на трибуне рядом с трудным подростком и наблюдал за ходом спортивного праздника…
…Пятый спортсмен пронес огненную эстафету по упругой дорожке, взбежал по ступенькам, наклонил факел, — и высоко над затихшим стадионом запылал огонь спартакиады.
Петрищев с неудовольствием вспомнил, что спичек так и не купил, прикурил у подростка и начал следить за первыми стартами. Вскоре он пригрелся на солнышке и незаметно для себя заснул.
Когда Петрищев проснулся, на стадионе было пустынно. В поле пиджака красовалась прожженная окурком дыра — трудный подросток напоминал окружающим о своей сложной индивидуальности. Внизу на дорожке тренировался спортсмен — тот, что бежал с факелом третьим. Небо понемногу темнело, отчего языки пламени в чаще над стадионом становились все зримей, плотней и ярче.
«И прикурить-то не у кого, — подумал Петрищев. — Тоска! Зажигалку, что ли, купить? Хоть не мучиться…»
Он повертел в руках папиросу, огляделся и полез наверх к чаше — прикуривать.
Если так рассуждать…
Вы слушали радиокомпозицию по стихам советских и зарубежных поэтов. Режиссер Александр Акуленко, звукооператор Инна Клепцова.
— Вот как? — сказал Николай Федорович. — А что слышно насчет погоды?
— В эфире передача «Взрослым о детях». Сегодня у нас в гостях…
Николай Федорович выключил радио и стал собираться. «Туманные стихи, — думал он, выходя из подъезда. — Абсолютный нуль, вечность какая-то… Писали бы о жизни. О производстве в конце концов. Нет, типичное не то!»
Николай Федорович не так давно был переведен из заместителей в начальники цеха и теперь старался формулировать свои мысли четче, конкретнее, как бы подводя черту.
«Нет ясно выраженной главной идеи. Плюс не злободневно».
На этом он завершил свои рассуждения и впрыгнул в троллейбус.
Усевшись на сиденье, Николай Федорович развернул газету и с удовольствием отметил
Штанги не соскочили. Двери не заедало и не тормозили гаишники за проезд на красный свет. Поэтому на завод Николай Федорович прибыл с большим запасом.
«В принципе, все логично, — думал он, входя в кабинет. — Мало народу — можно спокойно сесть. Давки нет — водитель не нервничает, правил не нарушает — значит и гаишники не докапываются. В итоге: отлично доехали… Хотя нет, неправильно. По такой логике, — Николай Федорович усмехнулся, — по такой логике для идеальной работы транспорта нужно что? Чтобы пассажиров было как можно меньше, так получается? А в идеале — чтобы вовсе не было?.. Ладно, хватит, занимаюсь делом!»
В кабинете он пока ничего не менял. Все было, как при прежнем начальнике. Распорядок дня тоже. Первой пришла табельщица.
— У Нечаевой бюллетень, — доложила она. — Миркин в военкомате. Остальное на местах.
— Варыгин опоздал?
— Варыгин опоздал, — с готовностью подтвердила табельщица. — Но… как пришпоренный бежал. Наши все смеялись. Подействовал, видать, ваш разговор, Николай Федорович!
Табельщица по-свойски хихикнула.
— Запах?
— Не поняла, Николай Федорович?
— Трезвый он, спрашиваю? — Николай Федорович почему-то избегал смотреть разбитной табельщице в глаза. И вообще он испытывал странное чувство неловкости, когда его называли по имени-отчеству. А табельщица, казалось ему, еще и специально нажимает на имя-отчество, будто полный титул произносит…
— Запашок есть небольшой. Но вчерашний, слабенький совсем… Да чего там, Николай Федорович! Дела с дисциплиной лучше пошли, это вам любой скажет. Не то, что до вас было. Ух, бывало!..
— Все-таки вы неправильно рассуждаете, Симонова, — сказал Николай Федорович, и табельщица сразу независимо поджала губы. — Дела хороши… Опоздал Варыгин на пять минут — хорошо, что не на час. С запахом явился — умница, что со вчерашним, а не свеженьким. А если он вовремя прийти вздумает, да еще как стеклышко? Премию ему тогда выписывать, что ли? За успехи в труде?
Табельщица захлопнула папку.
— Я вам обстановку доложила, а вы уж решайте, как и что. Мне можно идти, Николай Федорович?
И не дожидаясь ответа, она исчезла, толкнув дверь папкой, причем из коридора довольно явственно донеслось: «Молодой еще…»
Николай Федорович немножко поругал себя за то, что не умеет разговаривать с подчиненными, и нажал кнопку селектора:
— Плановое, как вчера вторая смена сработала? Да, доброе утро, товарищи, здравствуйте…
— Отлично сработала! — с энтузиазмом откликнулось планово-диспетчерское бюро. — Девяносто два процента, ого! Почти норма!
— Даже «ого»… Чему же радоваться?
— Как же? Еще вчера было восемьдесят шесть. А если прошлый квартал взять…
— Вы еще прошлый век возьмите, — хмуро посоветовал Николай Федорович. — Или Древний Рим. Его-то мы уж точно обскакали. По гальваническим изделиям.
В ПДБ обиделись.
— У нас, Николай Федорович, по нашим данным, прослеживается явное улучшение. Это факт. Между прочим, раньше когда восемьдесят давали — праздником считалось. На таком оборудовании и при нехватке кадров…