Если так рассуждать... (сборник)
Шрифт:
Воспользовавшись паузой, пока хозяин сосредоточенно накладывал мне на блюдечко вишневое варенье, я поинтересовался:
— А где же, уважаемый Петр Евсеевич, все ваши экспонаты?
— Какие-такие экспонаты? — отозвался Петр Евсеевич. — Нету у меня, милый, никаких экспонатов.
— Ну как же! Вот мне говорили… Портреты писателей, рукописи, личные вещи… Вы ведь директор музея, не так ли?
Никогда в жизни я не видел, чтобы люди из розовых с такой быстротой становились желтыми от возмущения и досады. Петр Евсеевич выпал из кресла, выбежал на середину комнаты и в дальнейшем повел
— Никогда, о, никогда Петр Симареев не опускался до жалких административных низин! Я — Хранитель! Слышите вы, жалкие пигмеи? Хранитель Бюро проката, основанного великим Краснопевцевым семь десятилетий назад!
В сочетании с мизерным росточком такие театральные эффекты должны были крепко действовать на свеженького человека. Я отхлебнул из чашечки душистого чаю и изобразил на лице величайшее внимание и сыновнюю почтительность.
— Именно ему, великому Краснопевцеву, — продолжал декламировать старичок, раскачиваясь коротеньким корпусом, — принадлежит эпохальное открытие: человечество и каждый его представитель имеют право и обязаны брать на прокат все! О, это была величайшая мысль!..
— Да вы, батюшка, варенье-то, варенье кладите, оно без косточек, — добавил он вдруг обыкновенным голосом и тут же со свистом потянул в себя воздух, готовясь продолжить монолог.
Воспользовавшись секундной паузой, я быстро спросил:
— Петр Евсеич, а музей куда делся?
Хранитель по инерции еще немного помахал кулачками, затем окончательно вышел из образа, выпустил набранный воздух и присел за стол.
— А что музей? — сказал он будничным голосом. — С музеем нормально. Перевели его в другое здание.
— Это куда же?
— А вот тут, напротив.
— Напротив? Так ведь там «Сверчок»!
— Вот в «Сверчок» и перевели. В конце прошлого века там постоянно бывал Панкреатидов. Слыхали о таком?
О Василии Панкреатидове я, конечно, слыхал. Великий мастер пера. Дважды лауреат. Читать, правда, не доводилось. Но я всегда доверял нашей критике.
— Теперь на входе там Достоевский висит, — продолжал хранитель, прихлебывая чай, — а на выходе — Панкреатидов. Ну, а тут мы устраиваемся… Еще варенья?
Сколько живу на свете, ни разу не бывал в бюро проката. Занятное, должно быть, зрелище. Потому я опять кашлянул и сказал:
— Любопытно было бы взглянуть на ваше хозяйство, уважаемый хранитель.
— А давайте я вам покажу! — загорелся старичок.
— А давайте, — согласился я. — Жалким пигмеям все интересно. Тем более они в отпуску.
Мы допили чай и отправились в путешествие по монастырю.
Все-таки странно, как много порой зависит от освещения! Когда я, предводительствуемый жизнерадостным старичком-хранителем, спустился под темные от времени своды монастырского подвала, в немощном свете допотопных фонарей самые простецкие предметы представали иными — незнакомыми, грозными и слегка таинственными.
Из полумрака проступали то громоздкие силуэты детских колясок (ни
Где-то во мраке равномерно и отчетливо капала вода. По стенам, густо поросшим плесенью, метались рваные тени. Короче, для полной картины не хватало только факелов, бряцанья цепей, замогильных вздохов да парочки привидений в поношенных саванах, которые бродили бы по подземелью гуськом взад-вперед со свечными огарками в исхудалых руках.
— Вот закончим ремонт, все разберем, расставим по порядочку… — бормотал сквозь зубы хранитель, прокладывая дорогу среди пыльных богатств.
Я крепко приложился коленом о какой-то железный короб и зашипел от боли.
— Ч-черт, что за дребедень тут понаставлена!
— Это стиральные машины, — пояснил хранитель откуда-то из темноты. — Большая редкость по нынешним временам. А это вот телевизоры пошли.
Я оглядел ряды чрезвычайно грязных маленьких экранов, едва просвечивавших сквозь толстый налет пыли. На одном и из них пальцем была нарисована рожица и выведено крупно: «Толя — шельмец».
— Как вы сказали, Петр Евсеевич? Теле… что?
— …визор. Ну, наши предки любили смотреть по нему всякие картинки, или новости слушали. Сидит этак вечером человек в кресле и «смотрит в ящик», как тогда говорили. Народный обычаи такой. Скорее, даже обряд.
— А почему экран такой маленький? И вообще, отчего бы им не выпускать изображение на волю. Проще ведь!
Хранитель на минутку задумался. Но не в его привычках было затрудняться с ответом.
— Времена тогда суровые были, молодой человек, — сказал он наставительно. — Любили, знаете ли, все в рамках держать. За пределы экрана — ни-ни. Мало ли что!
— М-да, диковатый был народ…
— Что и говорить. Вот в эту дверцу попрошу…
По крутым каменным ступеням мы спустились в другое, более просторное помещение, потолок которого терялся высоко во мгле. Я с радостью начал узнавать более привычные вещи.
— Эге, да у вас тут и машина времени есть!
— У нас, милостисдарь, все есть. Это основополагающий принцип Краснопевцева. Все и для всех.
— А я думал, они нарасхват…
— Новые нарасхват, — пробурчал хранитель. — У нас одна всего, да и то… — Он горестно махнул рукой.
— А что такое?
— Да, извольте видеть, реле времени у нее барахлит. Был даже один трагический случай…
И он поведал мне, как один видный историк захотел лично побеседовать со Львом Толстым.
Преподавал этот профессор в Ленинградском университете свою историю, писал ученые труды и достиг немалых степеней известности. Все бы хорошо, но на склоне лет все чаще стали одолевать его мысли о бренности существования, тщете мирской суеты и прочих грустных вещах. И решил он, дабы разрешить сомнения, слетать в начало XX века, потолковать с великим старцем по душам.