Если парни всего мира...
Шрифт:
Человек раздумывает довольно долго; драгоценные минуты уходят. Затем он качает головой:
— Не имею права покидать пост.
— Тогда пропустите меня! — восклицает доктор.
— Не могу, вам придется подняться, выписать пропуск в дирекции.
— Но это невозможно! Пока я буду расхаживать, самолет уйдет.
Служащий поднимает кверху руки, как бы снимая с себя ответственность:
— Что же я могу сделать? Нужно было приехать раньше.
Мерсье сжимает кулаки. Неужели пропадать всему из-за этого дурня, который знать ничего не хочет, кроме своих правил
Мерсье отказывается вступать с ним в объяснения. Может быть, директор аэропорта окажется более понимающим человеком. Во всяком случае, сейчас надежда только на него.
Доктор передает ампулы Лоретте:
— Держите пакет и ждите меня здесь, — и бежит к помещению директора.
Сквозь решетку Лоретте видно, как экипаж самолета направляется к посадочной площадке. Еще несколько минут — и самолет уйдет. Мысль о том, что сыворотка не будет послана, пугает ее. Она окликает проходящих мима людей. Второй пилот, услышав ее голос, оборачивается. Она делает ему знак. Пилот возвращается и подходит к решетке. Слегка удивленно слушает торопливые объяснения Лоретты. Она так взволнована, что ее с трудом можно понять. Пилоту приходилось уже перевозить медикаменты, но ему передавали их менее сложным способом.
— Кто придет за сывороткой в Берлине?
— Радиолюбитель.
— Его имя?
— Пока еще не известно, но кто-нибудь придет обязательно.
— Как же я его узнаю?
— Он сам подойдет к вам.
— Скажите ему, чтобы он спросил Эрнеста Сирне.
Пилот бегом догоняет своих товарищей.
— Блондинки преследуют тебя даже здесь, — смеется первый пилот Кармон.
Сирне показывает пакет и рассказывает о поручении.
— Ты думаешь, могут быть неприятности в таможне?
— По положению нам запрещено перевозить товары.
— Ведь это же медикаменты.
— А ты в этом уверен? Открывал пакет?
Сирне немного колеблется. Потом пожимает плечами.
— Я ей верю.
Кармон улыбается. Ему двадцать девять лет, он на три года старше Сирне, поэтому он принимает покровительственный тон.
— Веришь только потому, что это женщина, и потому, что она хорошенькая? Ты по крайней мере спросил у нее имя и адрес?
— Не успел.
Теперь он сам жалеет об этом. Как можно быть таким несообразительным! Он разглядывает пакет со всех сторон, в надежде найти на нем имя отправителя. И действительно находит: «Институт Пастера, Париж».
— Видишь? Это ампулы с сывороткой.
— Возможно, но это тебе не поможет отыскать блондинку.
Тем временем Мерсье возвращается к Лоретте, которая все еще стоит у решетки. Доктор в ярости. Он видел, как ушел самолет.
— Вы только послушайте?! Директор на совещании и не мог меня принять, его заместителя нет, а секретарша не решилась взять на себя ответственность. Вот как работают во Франции все эти учреждения! Необходимо поставить в известность всех, пора покончить с этим безобразием! Уверен, что из-за их бюрократических порядков погибло немало человеческих жизней. — Он умолкает, заметив улыбку Лоретты. — А где же пакет?
Она с торжеством рассказывает, как ей удалось
В такси она прислоняется головой к его плечу. Он ласково гладит ее по волосам.
— Никогда бы не подумал, чтобы вы могли так смело обратиться к пилотам!
— О, вы меня плохо знаете, — отвечает Лоретта, улыбаясь. — Когда я было молоденькой девушкой, я была самой смелой из всех моих подруг... Могла поспорить с кем угодно, ничего не боялась. Я сильно изменилась.
— Не нахожу.
— Ну, как же. Все переменилось. Мне еще нет двадцати девяти лет. Не верите? Вы даже не узнали меня: для своих лет я старуха. Это невесело.
Глаза Лоретты полны слез. Доктору хочется сказать что-нибудь, утешить ее, но он не находит нужных слов.
Лоретта продолжает:
— Вот уже восемь лет, как мой муж ослеп! Каждый год жизни с ним нужно считать за три. Я не жалуюсь, я говорю то, что есть. Поль был чудесный, когда мы поженились.
— Он и теперь такой.
— Вы не можете себе представить, какой он был чуткий, внимательный, деликатный. Обыкновенно баловни судьбы бывают эгоистами. Но он никогда не был эгоистом по отношению ко мне. Я была всего-навсего хорошенькой девчонкой, каких много. У меня даже состояния не было, а Поль был умен, богат, красив, любим всеми. Где бы он ни появлялся, он повсюду был первый. Я говорила себе, что мое счастье не может длиться долго, я не смогу удержать такого человека. Ни разу я не почувствовала, что нежность его ко мне уменьшается. Он всегда был мил, обходителен, в хорошем настроении. До того дня, когда...
Лоретта разражается рыданиями. Она вынимает из сумочки платок, сморкается, вытирает глаза.
— Я его не упрекаю. Когда случилось несчастье, он был тверд. А я потеряла голову. Плакала, приходила в отчаяние, а он поддерживал, утешал меня, как будто это я потеряла зрение. Поль был уверен, что вылечится, и в конце концов заставил и меня поверить в это. Каждый день мы строили планы на будущее. Он говорил, что когда снова станет зрячим, мы поедем в Индию...
— Понимаю, постепенно он терял мужество.
— Не постепенно, а сразу, в день консилиума. Когда врачи сказали ему, что надежды больше нет, что он останется слепым на всю жизнь, я поняла, до какой степени Поль был уверен в своем выздоровлении. Он был сломан, разбит, как будто силы, которые его поддерживали, внезапно оставили его. Я лишилась опоры, которую всегда находила в нем; он превратился в несчастное, растерянное существо, которое, вздыхая и жалуясь, цеплялось за меня. А я не знала, как ему помочь, — ведь я сама так нуждалась в поддержке. Я думала, что сойду с ума, хотела покончить с собой. Меня удержал страх за судьбу Поля. Я поборола себя. Но какой ценой, — в этом вы сами убедились.