Если парни всего мира...
Шрифт:
Она счастлива, что может быть до такой степени откровенной. Если бы вопрос касался ее настоящих чувств, ей пришлось бы быть более сдержанной. Но он не спрашивает ее об этом. Вероятно, потому что не уверен в ответе. В смущении Лоретта делает неловкое движение и задевает за шнур приемника; слышится треск. Поль с раздражением замечает:
— Не трогай приемник, пожалуйста.
Наступает молчание, прерываемое голосом диктора:
— В
В институте Пастера за дело взялась администрация. Роль Мерсье окончена. Ему остается только лечь спать после бессонной ночи.
По пути его останавливает заведующий хозяйством института:
— Мне нужно поговорить с вами, доктор.
Мерсье идет за ним в канцелярию. Ему не часто приводится иметь дело с этим узкоплечим человеком, еще не старым, с помятым лицом, одетым неизменно или в слишком короткое, или в слишком длинное платье; о нем говорят, что он активный член одной крайней правой партии. Иногда в институте его посещают какие-то личности и санитары, которые расходятся с ним в политических взглядах, относятся к нему с подчеркнутой враждебностью. У заведующего хозяйством смущенный вид:
— Прошу прощения, доктор. Это чисто служебная формальность. Сегодня ночью вы выдали сыворотку. Как мне пометить об этом в отчете?
Мерсье возмущен, но не успевает ответить — заведующий хозяйством опережает его:
— Я все знаю, доктор. Все только об этом и говорят. Ваш поступок можно понять. Но войдите в мое положение, я тут ни при чем, есть же правила. Не я их выдумал и не вы, разумеется. Раз они существуют, я обязан их выполнять. И главным образом следить за тем, чтобы они выполнялись.
— По правилам, я не должен был отсылать сыворотку больным?
— Я не это хотел сказать. Вы отправили ее не обычным путем, не по правилам, не через экспедицию. Я понимаю, вы не могли поступить иначе, она была бы доставлена слишком поздно. Но вам пришлось передать ее лицу, которое до некоторой степени является лицом частным, неофициальным. Вы понимаете, что я хочу сказать?
— Я не имел права это сделать?
— Да нет же, нет, вы имели, полное право. Но только это лицо должно было заплатить.
— Так ведь это же не для него...
— Согласен, не спорю.
— Кто вам сказал, что я не хочу?
Мерсье вынимает из кармана бумажник. Немного позже, уже уходя, шарит в кармане своего пальто, находит там записку, которую ему сунула Лоретта. Читает: «Спасибо». Рвет ее, скатывает из нее шарик, бросает на улицу в грязь.
И у него вдруг появилось ощущение, что нелепое крохоборчество заведующего хозяйством уничтожило его роман с Лореттой. Конечно, он позвонит ей завтра, может быть даже сегодня, но все придется начать сначала. Все, что оставалось от ночных грез, исчезло вместе с этим клочком бумаги.
Пилот санитарного самолета не переставая жует резинку, которую всегда носит в кармане.
Над серым однообразным морем там и сям тянутся клочья тумана. Вот уже самолет находится как раз над «Марией Соренсен», рыболовным судном, которым в эту минуту заняты все радиостанции мира.
Раньше всех на палубе самолет заметил наметанным глазом старик.
Он сказал об этом товарищам, все вышли наверх, подают сигналы.
Летчик вызывает:
— Капитан Ларсен. Сейчас сброшу сыворотку. Готовы ли вы?
— Готов.
— Внимание!
Самолет снижается, делая круги. Летчик намерен пролететь над палубой. Парашют готов. Летчик проверяет ремешки, которыми застегнут контейнер.
На палубе экипаж с тревогой следит за действиями самолета. Наблюдают, как он спускается все ниже, ниже. Вот остается уже триста метров, двести, сто, пятьдесят. Внезапно от него отделяется парашют, раскрывается, начинает плавно спускаться. К парашюту крепко привязан груз: ампулы с сывороткой. Дверь барака открылась. Больные подтащились к самой двери; они хотят собственными глазами видеть, как прибывает пакет, который несет с собой конец долгому, тревожному ожиданию.
— Капитан, — говорит летчик, — я возвращаюсь. Что передать на базу?
— Скажите им спасибо. И спасибо всем, кто помогал нам.