Если красть, то миллион
Шрифт:
– Ишь, какая тихоня получилась, не то что та, первая, крикунья! – Акушерка ловко перекинула с ладони на ладонь красненький скользкий комочек, показывая ребенка Ирине, прежде чем отдать медсестре. – Имена-то придумали?
Ирина зажмурилась, ничего не ответив.
– Мы решили, если девочка родится, назовем Лидочкой, Лидией, – хриплым, незнакомым голосом произнесла Аня. – Если мальчик – Сережей. А насчет двух девочек мы не… мы еще не…
– Ну ничего, время есть придумать, – сказала акушерка, хлопоча над Ириной. – Вот в старину проще было, когда в бога
– Мать их Софья? – хохотнул доктор. – Во-во, самое то имя для этой зевающей крохи. Соня-засоня! Тогда первую надо Любой назвать. Или Надей.
– Лидочка, – упрямо сказала Аня. – Ее зовут Лидочка!
– Да увезут женщину в отделение или нет? – не слушая ее, с усталым возмущением вопросила неизвестно кого акушерка. – Дети – вот они, послед я вынула. Чего тянут время?
Именно в эту минуту распахнулись двери, и молоденькая сестричка лихо втолкнула в приемный покой каталку.
Вокруг Ирки поднялась суматоха – ее поднимали, перекладывали, потом увезли в палату.
На Аню уже никто не обращал внимания. Она забилась в уголок, ждала – и дождалась-таки минуты, когда из соседней комнаты вышла медсестра с двумя запеленатыми головастиками в обеих руках.
Вытянув шею, Аня проводила взглядом лысенькие головенки. Та, что справа, – Лидочка. Ее Аня узнала бы даже с закрытыми глазами. Слева – эта, как ее там…
Нет, серьезно, что теперь делать, с двумя-то детьми?!
А вот у Димы, перепуганного, бледного – краше в гроб кладут! – Димы, который нервно метался около роддомовского крыльца, такого вопроса почему-то не возникло. Наоборот – он ужасно обрадовался.
– Да это ж здорово, что сразу двое! – закричал он, целуя и обнимая Аню с какой-то особенной, щемящей нежностью и бережностью, словно именно она только что произвела на свет близняшек. – Все проблемы сняты. Плохо, когда в семье только один ребенок, а у нас теперь сразу двое. Две дочки, предоставляешь?!
Лидочка и…
– Может, Соня? – с усмешкой предложила Аня, и муж, к ее изумлению, пришел в восторг:
– Какое чудное имя! И, главное, редкое! София! Сонечка! Лидия и София!
Лидочка и Сонечка! Две сестры! Две дочки! У нас две дочери, Анька!
Он вдруг подхватил Аню на руки и закружил, закружил, закружил так, что наткнулся вместе с нею на внезапно оказавшееся на пути дерево и чуть не уронил.
Ох как же они хохотали… а между тем это ведь предзнаменование, причем дурное. Потому что меньше чем через месяц, совершенно вот так же, как на это дерево, они натолкнулись на Ирку.
Не часто, но случалось: статистика вдруг начинала сбываться. Врачи ведь входят в группу риска. В том смысле, что профессия эта – одна из наиболее опасных. Недавно Струмилин где-то вычитал: самая рисковая работа – быть президентом. Дескать, на них, на руководителей государств, совершается самое большое число покушений, ну а поскольку
А что? И очень может быть!
Но к сведению президентов и статистиков: невидимые миру слезы льют и врачи «Скорой». Очень часто не только по поводу страданий своих пациентов, но и мизерной зарплаты. Еще хорошо, что ее практически не задерживают. Хотя даже если бы и задерживали, забастовок бы все равно не было. Как-то не поднимается рука хватать за хрип людей, если их жизнь от тебя зависит.
Ну а что касается покушений…
Этот нарк, которого пришлось выводить из комы, обкушался реланиума.
Реланиум прописывали бабушке, у нее проживал великовозрастный безработный внучек, но бабуля лекарство не пила: или рецепт, или сами таблетки отдавала своему дорогому Антоше. Благодаря сволочному характеру дорогой Антоша был в быту тираном, а реланиум его здорово-таки утихомиривал. Опять же кайф… Во время кайфа Антоша бабку не поколачивал и денег с нее не требовал. Но однажды в процессе ловли кайфа Антоша впал в наркотический сон, а глупая старуха, вместо того чтобы порадоваться и передохнуть, залилась слезами и вызвала «Скорую».
Случай в принципе несложный, Антоше впрыснули антидот и оставили на диванчике. Вести его в стационар смысла никакого нет: угрозы для жизни не существует, да и толку-то гонять машину, жечь бензин? Сколько раз такое случалось: привозят человека без памяти, врачи суетятся вокруг него, выводят из комы или наркотического сна, а через час исцеленный пациент доходит веселою ногой до соседнего скверика, вынимает из заначки, а может, буквально из воздуха, как Дэвид Копперфильд, шприц с новой порцией наркоты, и… готовьтесь, люди добрые, по гроб жизни скованные клятвою Гиппократа, сызнова со мною возиться!
Вызовы к таким вот наркам Струмилин воспринимал как просьбу мамы вынести мусорное ведро. Противно, а никуда не денешься. «Разве хочешь? – Надо!»
– как говаривал старинный приятель. Он уже давно не пытался прочищать заодно с желудком мозги пациентов, справедливо полагая, что каждый сам кузнец своего счастья, а также несчастья, и если человек желает уподобиться скотине, то, значит, такова воля божья. Не всем же быть венцами творения! Опять-таки этот самый венец порою колет головушку не слабее знаменитого тернового…
Словом, нарка Антошу он если не погладил отечески (вернее, братски, учитывая никакую разницу в возрасте) по головке, то и душеспасительных бесед не стал плести. Помог Валюхе собрать вещички и понес чемоданчик к выходу, как вдруг… Может, ангел-хранитель шепнул из-за правого плеча (за левым-то, как известно, топчется всегда готовый нас погубить диавол, враг рода человеческого), то ли сработало знаменитое шестое чувство, только Струмилин вдруг оглянулся… как раз вовремя, чтобы увидать Антошу, с безумными глазами воспрянувшего с дивана и крадущегося вслед за доктором с воздетой пятикилограммовой гантелей.