«Если», 2012 № 09

Бачило Катерина

Крозельчикюс в который раз изумился, как красива и настолько же печальна женщина, запечатленная на этом снимке.

— Почему Ниепце все-таки не уничтожил снимок? После всего… — спросила Агата.

— Это портрет его жены. Он любил ее. — Крозельчикюс переставил лампу к краю стола, чтобы Агата могла удобно устроиться на стуле и рассмотреть изображение.

За лампой протянулась едва заметная дорожка пролитого керосина. Крозельчикюс отошел в тень.

Агата всмотрелась в гелиографию. Ахнула, зажмурилась.

— Я…

не понимаю, — сказала она. — Что-то не так в этой… Она как будто… громкая? Мне больно смотреть.

— Это называется цвет. Не бойтесь. Больно только в первый раз. Вы будете плохо видеть — недолго. Может быть, полчаса. Зато потом… — Крозельчикюс запнулся, продолжил совсем тихо: — Вы могли просто попросить, панна Агата, — ему очень трудно дались эти слова, спокойствие вновь покинуло Крозельчикюса, голос дрожал.

Агата резко поднялась и, не выпуская гелиографию из рук, сделала несколько неуверенных шагов в сторону двери. Остановилась.

— Что вы имеете в виду, пан Крозельчикюс?

— Я отдал бы вам свою жизнь.

Агата шумно выдохнула, помолчала несколько мгновений (Крозельчикюс успел мысленно сосчитать до девяти), словно обдумывая что-то. За эти мгновения внешность ее изменилась удивительно, как будто Агата с облегчением сняла наконец маску глупой девочки. И стала… кем?

— Вы не отдали бы, — презрительно сказала она. — Эта гелиография у вас уже несколько месяцев, и вам не пришло в голову даже показать ее мне.

— Это опасная вещь, милая Агата. Практически приговор. Впрочем, вам ли я буду это рассказывать, серая вы моя.

Агата дернулась, как от пощечины.

— Давно знаете?

— Узнал только что. Заподозрил в музее.

Бинтуронги с камина смотрели на Агату укоризненно. Крозельчикюс нашел в себе силы приблизиться к Агате, чтобы еще раз — на прощанье — заглянуть в ее глаза.

— Я только не понимаю, зачем вы подставили Виташа, — сказал он. — Ведь это вы — та самая птичка, которую он упомянул. Вы рассказали ему и про мой гелиофор, и про эту гелиографию.

Агата повернула голову на его голос. Усмехнулась.

— Ну как же, это как раз очень просто. И элегантно, я считаю. Мой подарок Штайнграу на прощанье. Глава «Спектрума» пойман с поличным при попытке кражи из музея Ниепце. Наконец есть повод прижать гаденышей. И серые отвлекутся на это лакомство, пока я буду искать покупателя. Как в шахматах, Крозельчикюс. Вы играете в шахматы? Одним ходом убить двух зайцев. Раз-раз, и в дамки, — сказав это, Агата отвернулась от Крозельчикюса и направилась к двери, безошибочно определив направление.

— Вы, наверное, имеете в виду шашки, дорогая? — этот вопрос прозвучал одновременно с выстрелом.

У двери стоял инспектор Зайнике все в том же полосатом пальто и кепке. В руке его дымился револьвер.

* * *

Зайнике

поставил гелиофор на бюро, а сам прошел к креслу, стараясь не смотреть на гелиографию, выпавшую из рук Агаты. Достал свою ужасную трубку цвета молодой зелени. Продемонстрировал ее Крозельчикюсу, усмехнулся.

— Вы ведь видите цвет, правда, Крозельчикюс?

Крозельчикюс кивнул машинально. Отвернулся к Агате. Та сидела, криво прислонившись к столу, куда ее отбросило выстрелом. Агата недоверчиво смотрела на свою блузку, пропитавшуюся кровью. Крозельчикюс опустился на колени рядом с ней, взял за руку. Рука была пронзительно холодной.

— Кровь. Она как… что? Как… — едва слышно прошептала Агата, но не закончила фразу. Крозельчикюс каким-то специальным чувством понял: Агата умерла.

— Как закат, — хрипло сказал Крозельчикюс.

Мир остановился. Крозельчикюс вообразил, что замерли световые лучи в плену линз и скрипят, неспособные вырваться, — как если бы кто-то назойливо водил железом по стеклу. Что-то мешало свету двигаться дальше. Что-то мешало Крозельчикюсу дышать.

— Только не нужно убиваться, Крозельчикюс, — грубо сказал Зайнике. И в этой грубости Крозельчикюсу почудилась попытка оправдаться.

Сквозь приоткрытую форточку слышно было, как на улице жужжит гидравлическая машина и поет сверчок. Эти два звука сливались в одну такую привычную и уютную мелодию. Крозельчикюс помимо воли прислушался к ней, полагая различить новые ноты: перешептывания, хриплое дыхание, шаги. Звуки засады.

Но там были только сверчок и гидравлическая машина.

— А ведь вы тут один, Зайнике или как-вас-там, — сказал Крозельчикюс.

Зайнике не ответил. Он набил трубку и теперь с явным удовольствием курил.

Крозельчикюс чувствовал себя престранно: кажется, впервые в жизни он ничего не боялся. Как будто все самое страшное уже случилось. И выжгло его изнутри.

Крозельчикюс подошел к камину. Полосатые бинтуронги выстроились в ряд. Они смотрели на Крозельчикюса мрачно, но одобрительно. Искоса глянул Крозельчикюс влево и такой же одобрительный, полный нехорошей решимости вид заметил у керосиновой лампы.

Легко поднял тело Агаты, аккуратно уложил на стол рядом с керосинкой.

Зайнике с любопытством следил за его действиями, но ничего не предпринимал.

— У меня револьвер, Крозельчикюс, — только напомнил он.

— Так стреляйте, — спокойно ответил Крозельчикюс.

— Вы нездоровы, Крозельчикюс. Меренская чума — не шутка. Вас вылечат.

— В Богнице?

— Медицина не стоит на месте. Есть…

— Зайнике, почему вы один? — перебил Крозельчикюс. — Не все так гладко в сером департаменте, да? Подкрепление задерживается? Наверное, празднуют там арест Виташа.