«Если», 2011 № 04
Шрифт:
— Я забыл, — Шмель заторопился. — Вот.
Он вытащил из кармана смятую бумажку, на одной стороне которой еще рукой мастера был записан какой-то рецепт. А на другой стороне Шмель вывел обломком карандаша, случайно затерявшимся в сумке: «Свекла — 46 лев. Наг. Вырубки под реку, север, три, пятьдесят, и от горелого места».
— Это что они хотят за вырубки. Ну и где рубить, — Шмель протянул бумагу князю, но тот брезгливо отстранился:
— Нормально запиши, пером, на хорошем листе, и отдай не мне, а Глаза-и-Уши… Ты, чужак, идешь или нет?
— Иду, — отозвался Стократ. — Сегодня
— Ну… скатертью дорога.
Князь вскочил верхом, крикнул своим людям, и они умчались. Ополченцы, стянутые было к заставе, ушли раньше: остались кострища да брошенный кое-где мусор.
— Ты правда уходишь сегодня? — спросил Шмель.
— Конечно. Я и так у вас застрял.
Шмель не нашелся, что сказать.
Они шли рядом. Лошадь, которую никто не вел, держалась следом, как привязанная. В который раз все, что случилось в последние часы, казалось Шмелю наваждением. Сном.
— Значит, они тоскуют о свете? — тихо спросил Стократ.
— Как можно тосковать о том, для чего даже слова нет?
Молча прошли несколько десятков шагов.
— Вождь сказал, что среди их молодежи нет таких, как я, — признался Шмель. — Вождь сказал…
— Он просил тебя остаться?
— Нет, но, — Шмель запнулся. — Да, просил. Но я же не могу зашить себе глаза, правда?
Лошадь отстала, чтобы пощипать траву на зеленой обочине. Шмель тоже задержался, сорвал пышную метелочку:
— Вот стрельник, он кислый, из его сока готовят «быстро». Чем больше сока вольешь, тем быстрее движение, о котором вкушаешь… Слушай, Стократ, иногда мне кажется, что я начинаю думать, как они.
— Соленый как воля, сладкий как степень, кислый как движение, горький как время?
— Ты запомнил, да?
— Шмель, — сказал Стократ. — Пообещай мне, что сразу же возьмешь ученика.
— Я? — Шмель пригляделся, пытаясь увидеть улыбку в глазах или краешках губ, но его спутник смотрел серьезно. — Но я же… сам пока глупый, ты понимаешь, как я могу кого-то учить?!
— Просто пообещай, — Стократ по-прежнему не улыбался. — Ну?
На повороте он остановился, чтобы в последний раз посмотреть вниз. Все, кто бывал в этих местах, в один голос твердили: нет ничего красивее лесов из розовой сосны, особенно если глядеть сверху, с Белой дороги.
Он смотрел на лесопильню, на реку с портом. На раскиданные в рощах дома Правой и Левой Руки. На блестящие крыши Макухи. Там еле слышно бил барабан — хоронили несчастливого торговца Сходню. И Шмель, вероятно, был на похоронах, — а где же еще?
— Хоть бы он успел повзрослеть, прежде чем все начнется, — сказал Стократ вслух.
Дети лесовиков в конце концов прозреют. Перестанут зашивать себе глаза, посмотрят на свет; однажды попробуют сказать друг другу слово или нарисовать картинку на гладкой стене. И тогда Язык умрет, умрет высокое искусство, способное заставить человека рыдать, смеяться и чувствовать себя ближе к небу…
Язык, возникший по недоразумению. Язык, который скоро сделается не нужным никому.
— Храни его, Шмель, — сказал Стократ негромко.
И пошел в гору, не оглядываясь.
АЛЕКСАНДР
ЗАБИРАТЕЛЬ
Прохладный сентябрьский ветер сговорился с сумерками и пинал по земле кульки, оставшиеся после погрузки мусора. От забирателей ничего подобного не остается.
Вы только не путайте забирателя и мусорщика — это разные профессии. По сути схожие, но об этом лучше не напоминать ни тем, ни другим. Например, что делаю я, Аркадий Петрович Нышкин? Езжу по городу на служебном автомобиле и чищу словесные свалки, глагол вам в спряжение. Терминалы для вербальных отходов стоят рядом с баками для обычного мусора, но, повторяю, это ничего не значит. К бытовым помойкам, пропитанным кислой вонью, я отношения не имею.
Со своей стороны, мусорщик скажет, что слововозам он не коллега. Мол, с реальным дерьмом легче управиться, чем со словесным.
— И полезнее! — обязательно добавит мерзавец. — Потому что твердые отходы можно переработать на что-нибудь нужное. А ругательства — хрен с бодыльем.
Типичное для пролетарского класса заблуждение. Из словесного мусора, гори он фонетическим пламенем, делают много интересного — от холодных лингвистических колкостей до посылов малой и средней дальности. Самый ходовой товар — автоматы: нажал кнопочку, и полетела в противника нецензурщина одиночными или очередью. Словесную гадость и на фразеологические обороты перерабатывают, и на идиомы, и на всякие канцеляризмы.
Где-то под столицей есть специальный НИИ, в котором из нечистот делают речи государственным деятелям, тире им в ягодицы. Слова очищают, обезвреживают и пускают в ход: у чиновников о-го-го сколько людей, которым нужно отказать. Не бросать же в каждого острым словом.
Свой маршрут знаю назубок — три года работаю. А всего забирателем — пять. Сейчас во двор дома-зигзага, налево, направо и остановиться возле приемного терминала.
Первое время словесные отходы сбрасывали через обычную бытовую сеть, но эта лавочка быстро закрылась. С тех пор как народ осознал всю прелесть лингвистического очищения, никаких серверов не хватает — падают под натиском оцифрованной брани, как барышня от волнения. Пришлось устанавливать особые терминалы — с выделенным каналом передачи информации: сначала на районную подстанцию, и дальше — на город и область.
— Привет, короче, выгребатель. — Местный бродяга роется в мусорном баке. — Ты это, припозднился сегодня, в общем. Так сказать, пробки, видимо, типа.
Стоит и чешется весь от слов-паразитов. Не до словесной чистоты ему, если жрать нечего. А паразиты обычно и заводятся у тех, кому о чистоте думать лень.
— Сам ты выгребатель, — отвечаю, — гласную тебе в окончание. Давай быстрее копайся, пока мусорщик не приехал.
Прокаженный забубнил под нос, отвернулся и полез в бак. Вонь от него, как из канализации. Иногда мне кажется, что от словесного хлама разит так же — принюхиваюсь к себе, не провонял ли?