«Если», 2011 № 04
Шрифт:
Глупо вышло, уж лучше б молчал. Только вдруг пронзила надежда: мало ли, к отцовой родне подались, проведать да пожить денька три. Желанке с Миреком не сказались, тайком отбыли. Дом сгорел, а родители-то и не знают. Вернутся на пепелище… Мил застонал, опустил низко голову. Не вернутся.
Теткина рука легла на затылок. Желанка горестно повздыхала, затем предложила:
— Идем, постелю тебе. Может, уснешь.
— Спасибо. — У Мила не было сил подняться.
А дядя Мирек кашлянул, словно простуженный, и с натугой проговорил:
— Уходи.
— Сдурел?! — поразилась Желанка. — Зачем ты его прогоняешь?!
Дядя Мирек поднялся, навис над столом — кряжистый, грузноватый, с опаленным лицом. Видать, не стоял в стороне, наблюдая пожар в безопасности, слушая крики горящих заживо.
— Мил, послушай меня без обиды. Я не знаю, чем твой отец прогневал поджигателя… не ведаю, кому он не угодил. Но накануне он вернулся из дальней поездки. Сам не свой возвратился — расстроенный, обозленный… И в ту же ночь дом сожгли. Вместе с хозяином и хозяйкой. Остался ты — его сын. Пойми: я не хочу, чтобы и мой дом запылал этой ночью. Беги, прячься. За рекой, за горами, за морем. Уходи, говорю тебе! Поскорее.
Мил ушел. Под жалостные всхлипы Желанки, под виноватое бормотание Мирека, который силился еще раз объяснить все сначала.
Однако он не думал прятаться, как советовал дядька. И не замышлял отомстить, как можно было подумать. Нет: он отправился странствовать с совсем иной целью.
Ведь должны быть на свете, рассудил он, Разноглазые женщины. Такие, чтобы рожали от Разноглазых мужчин здоровых детей и сами не умирали прежде времени. Надо их отыскать. И если получится, взять одну из них в жены.
Хозяйка гостиницы все сразу приметила: и богатый наряд, и благородную стать чужака, и пустоту в его кошеле. Любезно осведомилась:
— У господина найдется, чем заплатить?
— Да, если в городе есть честный меняла.
— Не пришлось бы вам ночевать на улице. — Хозяйка оценила шутку. Кликнула: — Разбегай! Поди сюда, шельмец! Проводи господина в девятый номер.
Явился расторопный парнишка в красной блузе и чистых штанах без единой заплаты, повел гостя на второй этаж. Здесь было тихо: постояльцы не буянили, не дрались.
У двери с номером 9 Разбегай склонился над торчащим в замочной скважине ключом, пошептал, обращаясь к стражу порога, — попросил свободно пускать гостя; затем повернул ключ, открыл дверь:
— Добро пожаловать, господин.
Мил вошел. Разбегай шагнул следом, споткнулся на пороге, едва не упал — спасибо, Мил подхватил, не дал хлопнуться. Парнишка вручил ему ключ:
— Не потеряйте, а то придется платить за новый.
Малец зажег масляный светильник на столе.
Мил огляделся. Чисто, опрятно. Над постелью — некогда роскошный ковер, кровать застлана шелковым покрывалом, в углу комод с ящиками, на нем — кружевная салфетка. Даже зеркало есть на стене, возле умывальника.
— Сюда можете вещи прятать, — указал на комод Разбегай. — Хотя сторожей нет. Делдунь, старый дурак, совсем из ума выжил. Не той им еды
Вещей у Мила — заплечный мешок да что на себя надето. Он положил мешок на комод, снял плащ. Меч с пояса отстегивать не стал. Парнишка топтался у двери, не уходил.
— Что тебе? Чаевые потом дам, когда деньги разменяю.
Малец смутился.
— Да я не то. Я спросить хотел. Вы когда-нибудь рокота видели? — произнес он, понизив голос.
— Кого? — не понял Мил.
— Рокота. Настоящего.
— Не довелось.
— У нас есть один, — с гордостью сообщил Разбегай. — Во дворце живет.
— И что он там делает, этот рокот?
— Живет. Ему кроликов дают есть и кур. А когда человека сожрет, тогда улетит.
Не надо было убирать от лица прядь волос, чтобы видеть: парень говорит правду. По крайней мере, верит в то, что говорит. Мил заинтересовался:
— Кто ж ему даст сожрать человека?
— Король, — убежденно заявил Разбегай. — В смысле, принц. Король-то, Доброяр наш, давно болен, так принц Властимир за него правит.
О таинственной хвори короля и о том, что страной правит юный наследник, Мил уже слышал. Его задело другое:
— Зачем человека отдавать на сожрание?
— А казнь же. Когда все друг с дружки вину переймут, следующему передать будет некому. Тогда последнего и казнят. Скормят рокоту.
Мил прикинул: в Велич-городе около десяти тысяч жителей, со времени «надругательства над принцессой» отсчитано тысяча триста двадцать шесть дней. Допустим, не все готовы «казниться» — но как ни посмотри, до настоящей казни остается лет двадцать. За это время любой рокот помрет, не дождавшись обеда. Мил усмехнулся:
— А ну как горожане на второй круг пойдут? Начнут заново на себя вину брать?
— Э-э, то нельзя, — помотал головой парнишка. — Во дворце учет ведут, каждого записывают. Вину берут только раз. А во второй если — так и казнят тут же. Ой, мамка зовет! — спохватился он.
Откуда-то доносилось:
— Разбегай! Шельмец, куда запропал?! А ну поди сюда, мигом!
— Иду! — Он кинулся в дверь. Опять запнулся на пороге, взмахнул руками, вывалился в коридор. Вскочил и поковылял на зов, приговаривая: — Вот же зараза старый Делдунь! Стражиков вовремя не покормит — они и злятся…
Понятное дело: разозлишься, если тебя едой обделят. У Мила тоже давным-давно живот подвело. Он достал из мешка- сухую лепешку и сгрыз ее, не забыв насыпать горсть крошек у двери — стражу порога. Вообще-то их кормят замешанным на пиве хлебом с пряностями; но, может, голодный страж не побрезгует? Обережка в кошеле завозилась, напоминая о себе. Тоже голодная.
Мил положил плащ на колени, кинжалом распорол стежки на подкладке — мелкие, аккуратные, еще мать деньги туда зашивала, — вынул тяжелую монету, в два крупных стежка приметал подкладку обратно. Вроде на место приметал, но получилось криво. Мил любую работу мог делать, а вот шить не приспособился.